Навигация
Рубрикатор
Друзья

Фото-приколы, видео


Давайте дружить?
ICQ:433125


Код нашей кнопки:



Рубрика:  повести

Завещание казначея. Глава 31

Автор: coperplat
опубликовано: 12/07/2019 14:02
Статистика: Cр. балл: 0.00, голосов: 0, просмотров: 90, рецензий: 0

Добавить данное произведение в ИзбранноеДобавить в Избранное   Добавить автора в список ДрузейВ Список Друзей    Написать автору личное сообщениеНаписать автору   Версия для печатиВерсия для печати
Глава 31

Подготовка к побегу


Было около полуночи, когда в дверь их номера, неожиданно постучали. К этому времени, Лючия и Зинаида Петровна, успели составить план дальнейших действий и будь на дворе день, они бы непременно приступили к его реализации. Но как водиться всякое благородное начинание: натыкается на лавину препятствий и чем оно возвышенней, тем этих препон, возникает все больше и больше.
Первым, таким, препятствием на их пути, оказался капитан Уланов. Как только он вошел в номер, женщины бросились ему на встречу и позабыв о знаках приличия, заставили его стоя выслушать историю ареста Виктора Фанфарова, а так же, его и Лючии расследование, которое раскрыло страшную тайну, относительно следователя Куркова.
С абсолютным хладнокровием, капитан Уланов выслушал взволнованный и перекрестный рассказ женщин, как смог утешил их, предложил сесть и все неторопливо обсудить.
- Войдите в мое положение, - взмолился он, - с утра я покрываю приличные расстояния, все равно, что ретивый жеребец и до сих пор, ни разу не присел.
Извинившись за свою бестактность, женщины усадили гостя в кресло, и достав из холодильника пакет прохладного сока, наполнили стакан.
- Так вы утверждаете, - взяв запотевший стакан и отпив несколько глотков сока, спросил капитан, - что были свидетелем ареста Курковым Виктора Фанфарова?
Женщины сели на диван, расположенный на против него и кивнули.
- Да, - не сводя с него глаз, чуть не плача, отозвалась банкирша. – Сразу после встречи с вами: там у входа в парк Сокольники и после нашего расставания, Виктор меня и Зинаиду Петровну, пригласил к себе домой. Как вы понимаете, время для подобных визитов, было не самое подходящее. Однако, как нам показалось, у Виктора на то были веские причины. «Уверяю, - загадочно улыбнувшись, сказал он, - вас ждет сюрприз, о котором вы вряд ли догадываетесь». Я не возражала, тем более, что ко всяким интригам: имею определенную слабость, а вот Зинаида Петровна, сославшись на мигрень, извинилась и уехала в отель.
- О каком сюрпризе идет речь? - поинтересовался капитан.
- Мне трудно судить. Но стоило нам переступить порог его квартиры, как он тут же кого-то окликнул.
- Значит в квартире еще кто-то был?
- Во всяком случае, как мне показалось, он на это надеялся. «Андрей Булатов, - крикнул Виктор, - идите сюда». Но на его призыв никто не отозвался. Тогда он бросился осматривать квартиру, но так никого и не найдя, с сожалением и озадаченно произнес: «Наверное вышел в магазин».
- Но кого вы зовете? – спросила я, сгорая от любопытства.
- Минуту терпения, и вы обо всем узнаете.
- Томимые ожиданием – этого загадочного гостя, мы перешли в комнату Виктора, и пока время отмеряло свой бег, коротали его тем, что рассматривали альбом с семейными фотографиями. Спустя десять минут в дверь позвонили, и вскочив на ноги, Виктор радостно сообщил, что вернулась их пропажа и побежал в прихожую открывать дверь.
И вот, после того, как в прихожей щелкнули замки, я услышала, как поднялся какой-то шум и возня, за тем все стихло и мужской голос, объявил нашему Витюше, что он арестован.
- Но Курков ли был это?
- О, - с особой ненавистью свойственной только женщинам, сжав кулаки, воскликнула Лючия. - Его голос я узнаю из тысячи. Неужели вы позволите этому негодяю, глумится над невинными людьми и не арестуете его?
- Виновность Куркова еще нужно доказать, - тактично уклонившись от прямого ответа, устало произнес он. Про себя же подумал: «Неужели это повальная эпидемия? Вначале был Гордон, за тем Курков. И если так будет продолжаться дальше, то нет сомнений, что эта штука заразная… а значит, придется очищать наши ряды от подобной проказы».
Но Лючия прервала ход его мыслей.
- Доказательства? - обиженно скривив губы, воскликнула она - Они все находятся у Куркова дома.
Капитан решительно поднялся. Нисколько не сомневаясь в правдивости рассказа женщин, он чья репутация – офицера с пятнадцатилетним стажем, - всегда была не замарана, все-таки привык всякую гипотезу: подвергать тщательной проверке, и только после неопровержимого доказательства, действовать согласно конституции.
- Как вы намерены поступить? - заметив, что капитан собирается уходить, тревожно спросила Зинаида Петровна.
- Доложу обо всем услышанном начальству.
- Все ясно, - разочарованно кивнула головой Лючия. – Привыкли действовать по указке сверху. Жаль…
- Что жаль?
- Потерянного времени.
- Но пусть вас наша беда не беспокоит, - уже справившись с волнением, гордо произнесла Зинаида Петровна. – Мы знаем как поступить.
Она поднялась, вместе с ней, желая провести не очень-то отзывчивого гостя, встала и Лючия.
- Что вы надумали? – проглотив колкие и не заслуженные упреки, поинтересовался капитан.
- Мы сами освободим Витюшу из Бутырки.
- Мы устроим ему побег, - добавила Лючия.
Эти слова были брошены в лицо капитану с такой решительностью и твердостью, что он не на шутку перепугался за женщин.
- Своей спешкой вы загубите дело. Одумайтесь.
- По всему видно, капитан, что вы не стратег и не привыкли рисковать положением, - жестом руки прервала его Лючия. – Но порой в решающей схватке, играют минуты. Вспомните битву при Ватерлоо. Если бы не опоздание Груши, исход битвы был бы другим. Не случись этой задержки не было бы узника на острове Святой Елены, а значит ход истории бы изменился.
- Да, - полностью разделяя это мнение, согласилась Зинаида Петровна. – У нас уже все подготовлено и ждать мы не намеренны.
Пожав плечами и сообразив, что дальнейшие споры ни к чему путному не приведут, капитан откланялся, и все-таки на прощание попросил:
- Надеюсь, вы не совершите, глупость отключив мобильный телефон. Оставайтесь на связи.

Как только за окнами забрезжил рассвет, Лючия и Зинаида Петровна уже были на ногах. Их решимость, какую довелось услышать капитану Уланову, была не пустым звуком. Наскоро собравшись, они покинули отель, взяли такси и уже через час прохаживались вдоль стен Бутырки.
Эта с виду безобидная прогулка, носила скрытый характер. И если бы кто-нибудь внимательно присмотрелся к их лицам, то непременно бы обнаружил изучающие и цепкие взгляды женщин, какие они бросали по сторонам. Тайно обследуя: соседствующие с Бутыркой жилые дома, они при этом сохраняли вид беспечных матрон, чья веселая болтовня не вызывает повышенного внимания и подозрения.
Уже через час, облюбовав соседний жилой дом, окна которого выходили на фасад мрачного здания Бутырки, они разговорились с местными жиличками. Играя роль горемык, каких видимо у массивных ворот собирается в достатке, и чьи блуждания для первых не являются секретом, они вскоре отыскали одну из тех, кто смог прийти им на помощь.
- Приехали из далека к родственнику? – выслушав их печальную повесть, переспросила отзывчивая женщина, которая прогуливала таксу. – В таком случае, вам желательно связаться с Никоноровной. Она для таких как вы, в этом доме сдает комнатку. – Женщина взглянула на верхние этажи окон и когда снова взглянула на собеседниц, то была рада, что ее совет пришелся им по душе.
Никоноровна, с которой через десять минут, их познакомила женщина с собачкой, оказалась доброй и отзывчивой старушкой. Узнав какая причина привела к ней двух прилично одетых женщин, она – худенькая, с добрыми глазами и мягким голосом, поблагодарила соседку, и распрощавшись с нею, предложила приезжим войти в квартиру.
- Прошу вас входите, - попросила она, пропуская вперед приезжих.
Лючия и Зинаида Петровна, переступили порог квартиры и оказались в скромно обставленной, но чисто убранной комнатке. Множество вазонов с цветами, какие наши знакомые увидели на подоконнике и стенах со старенькими обоями, без слов охарактеризовали Никоноровну, поэтому все дальнейшие опасения, какие прежде обуревали в головах Лючии и Зинаиды Петровны, что им попадется слишком назойливая и неприветливая хозяйка, напрочь рассеялись. К тому же, безудержная болтовня, какая овладела Никоноровной, успевшей поведать о своей нелегкой жизни, окончательно убедило их, что они имеют дело с глубоко порядочным человеком и что им сказочно повезло.
- Пенсия у меня маленькая, - продолжала трещать языком старушка, - и прожить на нее почти не реально, а сдача в наем квартиры, хоть как-то компенсирует эту огрешность.
- А сами вы в это время где живете? – поинтересовалась Зинаида Петровна.
Старушка лукаво улыбнулась и не без гордости сказала:
- Голь на выдумку хитра. На то время пока я сдаю жилье, я проживаю у Глафиры Елизаровны – подружки из соседнего подъезда. Так мы и доживаем свой несладкий век. Вырученные деньги делим между собой и хотя их катастрофически не хватает, это все-таки, как-то помогает нам сводить концы с концами. Ой, что же это я, - спохватилась она, - ведь вы чего доброго подумаете, что столкнулись с крохоборкой, которая готова на чужое страдании выехать в рай. Простите меня, но я вовсе не такая.
Но Лючия, взявшая на себя финансирование этого предприятия и без объяснений видела, кто перед ней стоит. Узнав какую сумму денег Никоноровна берет с постояльцев, она отсчитала деньги и протянула старушке.
- Но здесь в десять раз больше, - запротестовала подсчитывая деньги Никоноровна, пытаясь возвратить лишнее.
- Берите, берите, - отодвигая ее руку, с улыбкой сказала Лючия.
- Честное слово, - глядя, то на деньги, то на постояльцев, - пролепетала Никоноровна. Если бы из вас, кто-нибудь был иностранцем, я бы подумала, что наконец-то боженька, услышал мои молитвы, и послал мне одного из них. Ведь у иностранцев денег намного больше. Как вы думаете?
В ответ Лючия пожала плечами и чтобы не вызвать к себе подозрение, еще немного поболтала с Никоноровной. После того, как старушка ушла, предоставив постояльцам в полное распоряжение жилье, Лючия подбежала к окну и распахнула шторы.
- Потрясающе! – воскликнула она. – Бутырка видна как на ладони.
Какое-то время, она восхищалась этой пространственной перспективой, приоткрывшееся ее глазам, но в следующее мгновенье она ужаснулась. Мощное, темно красное, строение, на которое она взирала: будто с высоты птичьего полета, которое располагалась от окна, в каких-то трехстах метрах, напугало ее своими крепкими и неприступными стенами.
Прогуливаясь по утру, с Зинаидой Петровной, по Новослободской улице, - вдоль стен изолятора - она не в полной мере, осознавала всю сложность всей затеи, но теперь, окинув взглядом весь комплекс острога, она всецело поняла на сколько были наивны их надежды и рвения.
Выстроенное в виде буквы «П» к центру фасада, которой примыкала пристройка: похожая на стрелку, какую мы часто видим в указателях, по своему очертанию больше походило на трезубец.
Но не архитектурная безликость строения напугала Лючию, а колючая проволока, располагавшаяся по периметру стен, толстые решетки на окнах, за которыми содержались осужденные, да камеры слежения, от которых вряд ли, что могло укрыться.
Горький стон вырвался из ее груди.
- Неужели мы потерпим поражение? – поворачиваясь к Зинаиде Петровне и бледнея, спросила она.
- Поражение? С какой стати?
- Да вы взгляните на эту неприступную крепость.
Сохраняя абсолютное спокойствие, Зинаида Петровна, перевела взгляд с Лючии на Бутырку и невозмутимо спросила:
- И что вас так пугает?
- Все. Абсолютно все. Прежде чем браться за этот крепкий орешек, нам следовало выяснить совершались ли из Бутырки побеги. Но теперь это и не важно. Я и так знаю, что побеги не совершались. Вглядитесь получше в это строение. Оно стоит несколько веков, не меньше.
В какой-то степени, Лючия была права. Перед женщинами располагалась самая крупная тюрьма в российской столице. Когда-то в конце XVIII века, это сооружение возводилось, как губернский тюремный замок. Исторические летописи гласят, что еще во времена Петра I, здесь содержались мятежные стрельцы. Свое название Бутырка, это мрачное строение получило благодаря Бутырской заставе, рядом с которой рассполагалась.
- И что с того? – все так же невозмутимо спросила Зинаида Петровна.
- А то, что ни революция, ни война ее не побеспокоили. Бутырка как стояла, так и стоит.
- Ваша правда, - согласилась Зинаида Петровна. - Здание и впрямь выглядит как монолит, хотя и мрачноватое. Впрочем, так должно выглядеть всякое исправительное учреждение. Это же вам не пансион для благородных девиц.
- По моему, - сказала Лючия, - вы выбрали не самое подходящее время для шуток.
- Я вовсе не шутила.
- А как же понимать ваши слова?
- Как руководство к действию.
Лючия озадаченно посмотрела на Зинаиду Петровну, но та быстро улыбнувшись, упокоила ее:
- Пусть вас толстые стены, да крепкие решетки на окнах, не пугают. Во всем положитесь на меня и вы увидите, что мы без особого труда вызволим Витюшу из этого мрачного каземата.
Этот полный оптимизма монолог, был прерван внезапным замком мобильного телефона. Лючия подошла к дивану, на котором лежала ее сумочка, вынула из нее телефон и вопросительно взглянув на Зинаиду Петровну, словно спрашивая «кто бы это мог быть», произнесла:
- Слушаю.
С первых же слов, Зинаида Петровна заметила, что Лючия внезапно преобразилась: с лица исчезло напряжение, глаза заблестели, а в голосе зазвучали приветливые нотки.
И когда разговор закончился и Лючия отключила телефон, встревожено поинтересовалась:
- Кому вы назвали наш адрес?
- Другу.
- Какому?
- Близкому. Капитану Уланову. Он сообщил, что находится где-то поблизости и с минуты на минуту нас навестит.
- Вы спятили? – заволновалась Зинаида Петровна. – Разве можно было раскрывать ему наше место нахождение? Он ведь кадровый милиционер и по долгу службы обязан будет пресечь нашу благородную затею. Впрочем скажем ему, что ни какого побега не устраиваем… а квартирку сняли рядом с Бутыркой потому, что так легче пережить разлуку с Витюшей.
Едва женщины прикрыли шторы, едва придали своим лицам: напускной безучастный к побегу вид, как в дверь позвонили. Но прежде, чем Зинаида Петровна пошла открывать дверь, она укоризненно посмотрела на Лючию. Ее взгляд был слишком очевидным, чтобы не догадаться о его смысле. «Вот, так на. Оказывается наш капитан Уланов, звонил сюда будучи находясь за зверьми».
- Вы правы, - прочитав ее мысли, согласилась Лючия. – Нет сомнений, что он вычислил наше место пребывание по моему мобильному телефону. Что ж, впредь буду осторожней. Одно жалко - придется менять нашу дислокацию.
- Может он и квартирку нам эту подсунул? - спохватилась Зинаида Петровна. – И все, что мы здесь говорили и говорим, становится достоянием его ушей?
- Вряд ли, - с некоторой неуверенностью в голосе, сказала Лючия. – И все-таки, постараемся держать язык за зубами.
Как ни старался капитан Уланов скрыть своего тревожного взгляда, который украдкой изучал безучастные лица женщин, все-таки сделать ему это не удалось. Поздоровавшись с Лючией и Зинаидой Петровной, он прошел в комнату, уселся на диван и откровенно признался:
- Что и говорить, актрисы вы отменные, хоть сейчас на подмостки… Однако, ваше поведение меня сильно беспокоит.
- О чем это вы, капитан? - с наигранной улыбкой, спросила Лючия.
- О том, что один ваш неверный шаг, может все испортить. Как вы не понимаете, что вы вступаете в борьбу с законом. А раз так, то автоматически становитесь соучастником преступника.
- Виктор Фанфаров не преступник! – в один голос, протестующе воскликнули женщины.
- Но это должен доказать суд.
- Хорошенькое дело, - гневно возмутилась Зинаида Петровна, - невиновного человека, сажать на позорную скамью подсудимых. С этим пора кончать. Прежде чем лишать свободы человека - следует доказать его вину.
- Эти вопросы нужно адресовать законодательной палате, а не мне.
- Но вы представитель власти, - сжав кулаки, почти ненавистно прокричала женщина. - Сколько можно издеваться над простыми людьми? Одно из двух: либо ваши законы сочиняют те, кто их сам нарушает и кого они по этим-то причинам и устраивают, либо, те кто в них ничего не смыслит. А может даже это через чур компетентные особы, в чью задачу входит: побольше истребить людей? Тогда возникает справедливый вопрос кому выгодно, что бы наша держава была: порочной, отупевшей и опьяненной, одураченной и обворованной? Кто заинтересован: ослабить ее духовный и физический потенциал? Кому не выгодна ее интеллектуальная мощь и самоопределение? Кто заинтересован сеять рознь в наших умах и создавая брожения, сталкивать нас лбами?
- По моему вы перегнули палку, - попытался ее остановить капитан.
- Вовсе нет. Я говорю об очевидных вещах. На мой взгляд существуют два типа исполнительных граждан: одни относятся к Пилату – умывающему руки, другие, - далеко не бездушные - в ком честь и совесть стоят на высшей ступени ценностей. И заметьте и те и другие служат Родине. Однако первые являются трусливыми марионетками, в то время, как вторые, настоящими патриотами. Какой пример вы подаете подрастающему поколению? Неужели не видно что произвол служит злу?
- Опомнитесь, Зинаида Петровна, - ужасаясь крамольных речей, разъяренной женщиной, приглушенно сказал капитан.
- Да, да, - не унималась Зинаида Петровна, совершенно не замечая Лючии, которая удивленно переводила взгляд с капитана на нее и, во всем, была согласно с подругой. – И к тому же, извне и изнутри баламутят воду и того только и ждут, чтобы поскорее расправиться с уставшим от бесправия многострадальным народом.
- Ну хватит, - возмутился капитан. – От всей этой вашей демагогии меня просто тошнит.
- Ах вот оно как. Может вы пойдете и доложите о нас куда следует?
- Прекратите, - властно потребовал капитан. – Я пришел сюда вовсе не для того чтобы выслушивать ваши нравоучительные лекции.
- А тогда для чего?
- Для того чтобы попросить вас об одном одолжении.
- О каком? – быстро спросила Лючия, стараясь нежным голосом, хоть чуточку смягчить раздражительность капитана.
- Мне довелось договорится с адвокатом, который будет защищать Виктора и который через два часа, посетит Бутырку, выписать второй пропуск на мое имя.
- Постойте, постойте, - схватив его за руку, и сжав ее, радостно воскликнула Лючия, - не хотите ли вы сказать, что вам сегодня представиться возможность повидаться с Виктором? Только, прежде чем ответить хорошенько подумайте о последствиях. В противном случае, вы рискуете сделать двух женщин еще несчастней чем они есть. Вы уже были свидетелем их бурных проявлений, так что будьте осторожны в обещаниях.
Выслушав эти слова, капитан Уланов, по-дружески улыбнулся и сказал:
- Успокойтесь, Лючия. Все что я хочу вам сказать несет положительный характер. И чтобы доказать свою дружбу, хотя это и внесет в мои правила определенные коррективы, я постараюсь из окна камеры, где содержится наш несчастный друг, помахать вам белым платком. Все равно вас не остановить в вашем решении, а так вы хоть выиграете немного времени. И еще, - на прощание сказал он, - мой вам совет, постарайтесь побег организовать ночью.
- Позвольте спросить, почему?
- Я случайно слышал погоду на сегодня.
- И что же?
Синоптики, ко второй половине дня, обещают осадки. Ночь, как вы понимаете, будет темной. Это без сомнения пойдет вам на руку.


Глава 32

Следственный изолятор


- Вы только полюбуйтесь, что пишут эти пасквилянты и бумагомаратели... Какое беспардонство и надувательство!
Эти слова, полные гнева и раздражительности, были произнесены мужчиной одетым в черный костюм, чей пост и волеизъявление в стенах Бутырки, выполняли беспрекословно и с рвением.
Бросив газету, вызвавшую реакцию столь бурного негодования, директор следственного изолятора, поднялся. Его сверкающие недобрым огоньком глаза, по просторному и одинокому кабинету. Казалось он кого-то или что-то искал.
- Они еще смеют обещать читателям, - продолжал возмущаться он, - что сегодня заявятся сюда. Сюда – в стены моего заведения. И для чего? Чтобы доказать им, в очередных выпусках свою правоту и непогрешимость. «Мы сделаем, - заявляют они, - серию фоторепортажей». Да кто их сюда пустит. Впрочем, - немного подумав, с сожалением добавил он, - если общественность потребует, придется пойти на уступки. Иначе мою должность займет кто-то другой.
Его нахмуренные брови немного расправились и он вздохнув сказал:
- Что ж, - продолжал он, - со всей откровенностью следует признать, что эти газетчики все-таки кое в чем правы. А раз так, то нужно постараться избежать скандала. Было бы не плохо, - размышлял он вслух, - если бы эта экскурсия, из которой газетчики собираются сделать сенсацию… так вот было бы неплохо, чтобы их ожидания не оправдались. Да, да, - утверждаясь в своих мыслях, продолжал он, - пусть их бомба, которой они хотят удивить читателя, и свинья, которую они желают мне подложить, превратятся: в наивную статейку и безобидную овечку: в тишь да гладь – да божью благодать… Но как это сделать?
Он круто развернулся, подошел к столу и уселся в кресло.
- Как ни кстати, - уставившись на литографию с изображением Фемиды, которая была расположена на противоположенной стене, пробормотал он, - как не кстати, появилась эта статья. Без году неделя, как я занимаю эту должность, а мне уже приходится отражать чью-то глупость и нападки.
Он подпер голову руками и снова нахмурился.
- А вдруг эта статейка появилась не случайно, вдруг это не простая прихоть какого-то памфлетиста, а чей-то заказ?
По мере того, как он размышлял над столь странным и не своевременным выходом статьи, в чертах его лица стали появляться признаки испуга. Возможно их величина была бы не так заметна, если бы не слухи о готовящемся побеге.
- Кто же мне об этом докладывал?
Бледный лоб директора напрягся и он вдруг отчетливо вспомнил, как охранник Хомутов, подобно «черному ворону» и «Метаморфоз» Овидия, принес эту не добрую весть.
«Не хочу вас огорчать, господин директор, но по изолятору ползут слухи… Они так не кстати просачиваются… Словом от доверенного мне лица… мне известно, что двое заключенных изолятора со дня на день готовят побег».
«Их имена»?
«Они мне не известны… пока. Но я, господин директор сделаю все возможное».
«Этого не достаточно».
«Как»?
«Сделайте невозможное. Я так хочу»,
Конечно, после той новости, были предприняты все меры: пресечения побега, усиленна охрана, проведен инструктаж с каждым охранником, техническое оборудование подверглось устранению мельчайших огрехов, а так же были проведены внеплановые учения.
- И что же? С того дня прошла неделя, а Хомутов так ничего и не узнал.
Директор снова задумался.
- Что ж, - произнес он в пол голоса, - хотя исполнительность охранника Хомутова безупречна и не имела взысканий, все-таки на случай неприятностей, придется им пожертвовать. В этой истории он послужит громоотводом. Да, лучшей кандидатуры не сыскать.
После этих слов, рука его потянулась к кнопке, селекторной связи.
И в самом деле, желая быть во всем первым, желая обо всем знать и с беспощадной жалостью докладывать вышестоящему начальству, вопреки желаниям Хомутова, сослужили ему не добрую службу. Он него чурались и сторонились, боясь накликать на себя беду, предпочитая общаться с подследственными нежели с ним.
«Что у него на уме? Какой в очередной раз, он выкинет фортель»? – вот какие вопросы терзали обитателей Бутырки, начиная с директора и кончая самым простым охранником. Впрочем, эта неприязнь на этом не ограничивалась. Охранника Хомутова в равной степени ненавидели, так же, подследственные. К тому же он был причиной и виновником: появления о нем бесчисленных историй и баек, одна из которых переросла в легенду, наводящую мистический трепет и ужас на обитателей учреждения.
«Если вы почувствуете дуновение ветерка, - говорилось в ней, - но вокруг себя никого не увидите, все равно знайте, что возле вас стоит Хомутов». Именно поэтому, выбор павший на Хомутова был неслучаен. Начальник изолятора, решил от него избавиться… избавиться, раз и на всегда.
Сам же Хомутов полагал, что как преданный пес исправно служит своему хозяину. Бывший следователь, он после случая, о котором ему не без злорадства напомнил Курков, так вот бывший следователь – весельчак и всесторонне развитый человек, он пологая, что является преступником, из-за страха за свою жизнь, превратился в жалкое существо, готовое на самый низкий поступок.
И все-таки, находясь в Бутырке, как за каменной стеной, он считал себя узником. В редкие часы, когда его организм уже не выдерживал нагрузок, он позволял себе забыться сном. В остальное же время, он укреплял свою безопасность: заботясь о репутации, вынюхивал и подслушивал, провоцировал столкновение коллег и незаметно возбуждал подследственных к недовольству и бунту, о чем тут же докладывал начальству.
Общительность Хомутова, не выходила за рамки письменных рапортов и устных докладов. Словно тень или приведение, он уныло бродил по территории Бутырки и в своем пренебрежении и брезгливости к другим, достиг такого искусства, что изменились не только его походка и привычки, но и интересы сузились до уровня ваятеля интриг, готового на все ради спокойствия и желание оградить себя от возможного разоблачения.
Теперь же, идя по петляющим коридорам Бутырки, он ни на миг не утрачивал своих навыков. Внезапно появляясь у толстых решеток, преграждающих продвижение в другие отсеки, он смущал застигнутых врасплох охранников, которые для своего же спокойствия и благополучия, сразу меняли тему разговора.
Его без преувеличение можно было назвать изгоем, ибо по отношению к провинившимся подследственным, он был - своим среди чужих, а по отношению к коллегам - чужим среди своих.
«Зачем я понадобился начальнику изолятора»? – спрашивал он себя, подмечая на своем пути: все что могло ему быть полезным в будущем. Но что бы ответить на этот вопрос, нужно было по крайней мере иметь холодный рассудок. Встреча в кафе с Курковым, лишила его этой привилегии и теперь мысли его крутились во круг Фанфарова. С каждым шагом, приближаясь к кабинету директора, его серое лицо становилось угрюмей и темнее, когда же, он взялся за ручку двери, он и вовсе почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
«Неужели меня разоблачили»?
Именно с этой мыслью, он переступил порог: оказавшись с глазу на глаз с начальником и, вытянувшись во фрунт, стоял ни живой, ни мертвый.
Делая вид, что чрезвычайно занят, директор Бутырки, какое-то время просматривал бумаги, которые кипой громоздились на его столе. Он не торопливо брал со стола документ, пробегал его глазами, временами хмурил брови и отложив в сторону, переходил к очередному документу.
Все это время, Хомутов не сводил с него напуганных глаз. Желая найти ответ на свой вопрос, он вглядывался: в руки, в лицо директора, когда же у переносицы недовольно сходились брови, Хомутова охватывала паника. Понимая, что затянувшаяся пауза, как и хмурое лицо начальника ничего доброго не сулят, он и вовсе обмяк. Если бы случайный взгляд начальника, не заметил Хомутова, то последний лишился бы, от страха какой испытывал, чувств.
- Ах это вы, Хомутов? – приветливо произнес директор, явно показывая, что рад этому визиту и что ни как не может вспомнить, с чем бы это могло быть связано.
- Да, - трясясь всем телом, и боясь выдать лязг зубов, отвечал не послушным языком Хомутов. – Явился по вашему приказанию.
- Вот как? – все еще разыгрывая удивление вопрошал директор. Он закатил глаза и словно копаясь в тайниках своей памяти, скорчил такую гримасу задумчивости, что усомниться в его искренности, по меньшей мере, было бы не уважение к вышестоящему по званию.
- Ах да, вспомнил, - радостно произнес он. Однако, его лицо тут же побагровело и от этой внезапной перемены, смены настроений, Хомутов вздрогнул и отшатнулся. Не заметив этого движения, директор изолятора повысил голос и продолжал:
- Позор! Позор на нашу голову!
Слетевшие с уст слова начальника, окончательно сломили стойкость Хомутова и он уже собирался во всем сознаться, как дело приняло другой оборот.
- Вы читали сегодняшнюю прессу? – копаясь в бумагах, и силясь найти пресловутую газету, спросил начальник.
- П-п-рес-су? – заикаясь спросил Хомутов. – Нет, не читал.
- Так вот, полюбуйтесь, что о вас пишут.
Наконец-то найдя газету, начальник протянул ее охраннику. Дрожащей рукой, Хомутов взял печатный лист. Теперь он окончательно осознал, с чем связан гнев директора. О нем, – о Хомутове, написана разоблачающая статья. Его блуждающий испуганный взгляд, уставился в первую полосу газеты. Но, как Хомутов не старался, как не напрягал зрение, кроме прыгающих незнакомых строчек, он ничего не видел.
- Ну как вы читаете? – услышал он окрик начальника. - Переверните газету и читайте, как все нормальные люди, а не верх ногами. Статья называется «Жалкие условия обитателей Бутырки».
Послушно повинуясь приказу начальника, Хомутов перевернул газету и только теперь до него дошел смысл произнесенных слов. Так значит статья не о нем? Ему понадобилось немного времени, чтобы успокоится и привести себя в норму.
- Ну что же, вы? – не терпеливо спросил начальник. Читайте вслух.
«Вчера на брифинге несогласных правозащитников, который проходил в Д. К. Горбунова, господин Перебезчиков сделал такое заявление: «В России попраны все начинания демократического развития». Ваш, покорный слуга, корреспондент Чунин, был справедливо оскорблен. Будь у него в кармане майонез, он бы им воспользовался, как это сделали, противники бывшего английского премьер-министра. Но на этом, господин Перебезчиков не остановился. «Бутырка – вот главный нарушитель всех прав и законов». Перечислив все мыслимые и не мыслимые нарушения, докладчик сравнил условия содержания подследственных с другими странами и явно исполняющий арию заокеанского автора, сорвал аплодисменты полу тысячного собрания. Разумеется, читатель нашего еженедельника вправе спросить: «Правдива ли речь господина Перебезчикова»? На что ваш покорный слуга - корреспондент Чунин, со всей прямотой ответит – все ложь. Более того, чтобы утолить любопытство и голод читателей, он обязуется побывать в стенах Бутырки и беспристрастностью провести полное расследование»…
- Ну хватит, - недовольно пробурчав, остановил Хомутова начальник. – Дальше написано в том же духе. Скажу больше, эти писаки, сегодня собираются нанести нам визит.
Хомутов вопросительно посмотрел на начальника.
- А что я могу сделать? – растерянно произнес он. – Против налогоплательщика не попрешь… А вызвал, я вас Хомутов, для того чтобы поручить вам, очень деликатное дельце. Мой выбор пал на вас Хомутов не случайно. Зная о вашей безупречной службе, о самоотверженной и исполнительной ответственности, я подумал, что вы и только вы, сумеете отвести от нашего учреждения беду. «Вот кто, - вспомнив о вас, подумал я, - решит нашу проблему. Умный и проницательный, он не позволит каким-то писакам, увидеть, то что им видеть не положено». Конечно, - продолжал начальник, заметив, как заблестели глаза Хомутова, - такое поручение, накладывает на вас огромную ответственность. Сумеете ли вы по достоинству оценить мой выбор и выполнить поручение? Не спешите с ответом Хомутов, есть еще возможность от него отказаться. Тем более, что я даже не могу предположить, что в такой ситуации предпринять. Ведь один из корреспондентов, уже десять минут, как топчется в ожидании моего разрешения и пропуска.
- О, господин директор, - преисполненный восторга, воскликнул Хомутов, - положитесь на меня и вам не придется сожалеть о выборе. Тем более, что я уже, кажется, знаю, как поступить в данном случае.
Хомутов не лгал. Еще на кануне, до того, как Курков доставил в Бутырку Фанфарова, после того, как вручил коменданту сопроводительные документы, в которых подследственного именовали не иначе, как особо «опасного преступника» и предписывали содержать в одиночной камере, так вот, еще на кануне, сидя в караульном помещении, он ломал себе голову, как незаметно устранить Фанфарова.
«К этому делу, - думал Хомутов, - нужно подходить со всей осторожностью. Конечно, его можно отравить, подсыпав в питье или пищу яд, но у меня нет таких препаратов, какие рассасываются в организме через час-другой. А раз так, то при вскрытии обнаружатся следы отравления и непременно начнется следствие. Кто? Когда? При каких обстоятельствах? И мне уж точно несдобровать… Несчастный случай? Самоубийство? Тоже не годятся. Слишком спокойно себя ведет подследственный. Толи он слишком наивен, и рассчитываете на справедливость закона, либо у него есть влиятельные покровители, которые поспешат сделать все возможное, чтобы его отсюда вызволить».
Последнее предположение, не на шутку напугало Хомутова. «Этого нельзя допустить! Сегодня, от силы завтра с этим Фанфаровым нужно кончать! Остается одно: подсадить к нему в камеру - убийцу Рыкова, который и сделает это грязное дело. Но, как это устроить, чтобы не вызвать к себе подозрение»?
Так ничего и не придумав, Хомутов отправился спать. Но бессонная ночь, также была безрезультатна. Однако утром, в его голове забрезжили смутные проблески на счет прогулки подследственных. Но из-за того, что тюремный двор отлично просматривался, Курков быстро отклонил эту мысль. Не было сомнения, что при первом же столкновении подследственных, охрана броситься их разнимать.
И вот сейчас, стоя перед директором, который сам не ведая того развязывал ему руки, Хомутов знал что делать.
- Но что же вы придумали? – спросил начальник, довольный тем, что смысл его поручения, так легко достиг цели.
- Для начала, - с волнением в голосе, сказал Хомутов, - я попросил бы вас до обеда не выписывать пропуска журналисту. Как вы понимаете нужно мне это, чтобы выиграть время.
- Считайте, что ваша просьба удовлетворена. Дальше? Что вы собираетесь делать дальше?
Нет сомнений, господин директор, что журналиста, - принялся нагнетать обстановку Хомутов, придав голосу заговорщический тон, - удивит перенаселенность наших камер. Мне даже кажется, что сделав в своей статье акцент именно на этом, его возмущению: ущемлением прав человека, будет более чем справедливей. В сущности, такой ход будет выглядеть, не более, как буря в стакане. Однако надо знать читателя. В своем большинстве, они безропотно проглотят эту пилюлю, но уверяю, вас господин директор, что найдутся и такие кто с охотой и злорадством, сделают из мухи – слона. И уж тогда-то нам скандала не избежать. Разбередив сонный улей, растолкав: сонное ко всему равнодушное царство, наше учреждение в одночасье превратится в осаждающую крепость. Они обрушат на нас угрозы и кляузы и хорошо, если только дело закончится: протестами и митингами.
- Вы думаете Хомутов, что этот пустяк может вызвать такой резонанс?
- Я в этом просто уверен, - подливая масла в огонь, хмыкнул охранник. – Дело может даже дойти, он поднял вверх указательный палец, придав этому жесту пугливый вид, - до министерства.
Достаточно напуганный такой перспективой директор, внезапно побледнел.
Но этого нельзя допустить, - вскричал он.
- Я с вами полностью согласен. Поэтому-то я и предлагаю, вам, сделать маленькую рокировку.
- Роки… что?
- Это господин директор, шахматный термин. Он позволяет использовать свои фигуры с наибольшей выгодой.
- Я и без вас это знаю, Хомутов. Не старайтесь казаться умнее других. Вы лучше скажите, что мы можем предпринять? Не могу же я половине своих подопечных, дать увольнительную в город… Они все осязаемые… их не спрячешь.
Теперь, когда Хомутов добился своей цели, он безбоязненно мог лобировать свою идею.
- Что же вы молчите? – вскричал начальник, вытирая платком вспотевшие лоб и шею.
- Не знаю согласитесь ли вы, - промямлил Хомутов.
- Да говорите же, черт побери!
- Как вам известно, - принялся объяснять охранник, - у нас много свободных одиночных камер. Согласитесь, что в данном случае – это большое расточительство. С другой стороны, такое положение, нам может оказать добрую услугу.
- Ага, я понял! Мы расселим в этих камерах большую часть подследственных, тем самым уменьшив перенаселенность других помещений.
- Совершенно верно, господин директор, - поощряя улыбкой начальника, сказал Хомутов. – Как только журналист ни с чем покинет наше учреждение, мы вернем всех на исходные позиции.
- Здорово придумано, Хомутов, - переходя на просто наречье, согласился начальник. – Вот только…
Последние два слова заставили Хомутова вздрогнуть.
- …Вот только, - осадил его начальник, стараясь подобрать нужные слова. Он уже собирался облечь их в витиеватую фразу, что дескать – подобный шаг будет противоречить внутреннему уставу и распорядку Бутырки, но Хомутов вовремя его остановил.
- К тому же, - убедительно сказал он, - этот ход позволит нам расстроить планы тех подследственных, которые собираются устроить побег. Наши решительные действия, господин директор, наведут их на мысль, что кое-что: об их побеге известно. Согласитесь, что такая своевременная «акция противодействия», полностью деморализует и разрушит их планы.
- Да, - откинувшись на спинку стула, самодовольно протянул начальник, не уловив тарабарщины в словах, - в этом что-то есть. Как вы сказали, Хомутов?
- Своевременная акция противодействия, господин директор.
Начальник повторил за Хомутовым эту фразу в слух, придав ей: объемность, весомость и значительность.
- Да, - наконец приняв решение и успокоившись, удовлетворенно сказал он. – Именно так мы и поступим. Идите Хомутов и не забывайте, что на вас возложено ответственное поручение.
Довольный своей победой, Хомутов покинул кабинет начальника. Удовлетворенно потирая руки, он шел по коридору административной части изолятора, в сторону камер подследственных, а из кабинета начальника, все еще звучал восхищенный голос:
- Надо же, как здорово я придумал – «Своевременная акция противодействия»!

Глава 33

Нарушение устава

Спустя три часа, двое молодых людей одетых в гражданские платья, оставив за спиной Новослободскую улицу и миновав большую толпу ожидающих свидания с родственниками, постучали в одни из дверей расположенные в административной части здания Бутырки. Когда же, через минуту, дверь отворилась и в ее проеме показалось недовольное лицо, стоявшего на часах охранника, то молодые люди, не прекращая оживленной беседы, которую вели между собой, предъявили ему пропуска.
Округлив удивленные глаза, ибо молодые люди выглядели довольно таки странно, охранник все-таки взял пропуска и выполнил возложенные на него в таких случаях предписания. Он тщательнейшим образом сверил личности с фотографиями на бумагах, уточнил время положенное для посещения острога, и только после этого, разрешил переступить порог и поинтересовался, чем вызван вид посетителей.
А вид у них и в самом деле был не обычный. Если один из них: державшийся подчеркнуто важно с пухлым портфелем в руке, производил благоприятное впечатление, то второй, - у которого не было ни каких отличий, какие бросаются в глаза между обывателем и человеком находящимся на службе - был похож на паяца. Оба были одеты в серые костюмы, но вот этот второй, держал в руке связку разноцветных надувных шариков. Накаченные гелием, они беспорядочно болтались над его головой, и только полуметровые нити, не позволяли шарам унестись в небо. Именно эта деталь и поразила охранника. Никто и никогда еще не позволял себе появляться в этом мрачном заведении: под сводами которого ютились печаль и раскаянья, страдание и тоска, так вот никто прежде не выказывал столько дерзости. В это заведение всегда входили – либо с поднятой головой, либо – смиренно опустив ее. Но чтобы входить в него, как в развлекательное и увеселительное заведение, такого еще не было.
- По моему, - так и не дождавшись на свой вопрос ответа, недовольно пробурчал охранник, - вы выбрали не самое подходящее место для демонстрации. Мы парады не устраиваем.
В это самое время, к беседующим присоединился еще один охранник. Услыхав эту фразу он так же выразил удивление и оставшись незамеченным, остановился за спинами беседующих.
- В таком случае, - не теряя веселого расположения духа, отозвался хозяин надувных шариков, - скажу, что вам следует почитать сегодняшние газеты. Если хотите, то это мой протест тем статейкам, что не справедливо обрушились на ваше заведение.
- Ах это вы, капитан Уланов.
Капитан со своим спутником оглянулись и увидели приблизившегося к ним охранника. Пожалуй единственный раз, с тех пор, как охранник Хомутов, а это был он, поступил на службу в следственный изолятор, его глаза блеснули дерзким озорством.
- Ваша выдумка заслуживает самой большой похвалы. Скажу больше, она навела меня на замечательную мысль. Не пройдет и получаса, как все наши камеры будут украшены такими же шарами.
- Приятно слышать, - здороваясь с охранником, благодушно отозвался капитан. - Но если вы, Хомутов, поступите таким образом, то лишите журналистов их насущного хлеба. Поверьте на слово, кормят их не банальные репортажи и интервью, а сенсации.
- В таком случае, пусть ищут их в другом месте. Я как раз пришел взглянуть на того писаку, который собирается в своей газетенке, хотя об этом и не упомянул: облить нас помоями. Но вы видимо пришли к нам по делу?
- Да, - представляя своего молодого спутника, - сказал капитан. – Прошу знакомится, адвокат Виктора Фанфарова Дворжетский.
Страх и злость, какие испытал в эти доли секунды Хомутов, были велики. Однако, на его лице не вздрогнул ни один мускул. Боясь, как бы его затея не провалилась, он мысленно послал к черту журналиста, и стразу предложил свои услуги.
- Тогда, друзья, - притворно радуясь появлению гостей, сказал он, - позвольте я буду вашим гидом. Я знаю в какой камере содержится подследственный о котором вы говорите.
Покончив со всеми формальностями, все трое: капитан Уланов, адвокат Дворжетский и охранник Хомутов, с сторону расположения камер.
- Правда, - продолжал говорить Хомутов, двигаясь впереди, - сейчас все подследственные находятся на прогулке. Но если это необходимо, то подследственного Фанфарова, уже через десять минут, доставят в камеру.
- Нет, нет, - поспешно возразил адвокат, - мне приятней будет побеседовать с ним на воздухе. В камере спертый воздух. Боюсь, как бы он не повредил моему здоровью.
- А вот я, - сказал капитан Уланов, - напротив желаю взглянуть на его камеру. Я должен быть абсолютно уверен, что он отсюда не сбежит, до вынесения судом меры наказания.
В общем-то большой надобности в том, что сказал капитан не было. Бутырку он уже посещал, однако, чтобы его план сработал, ему необходимо было побывать именно в той камере, в какой содержали Фанфарова.
Эта не согласованность и раздвоенность действий посетителей Бутырки, привела Хомутова в замешательство. Остановившись, он круто развернулся и глядя на капитана и адвоката, растерянно спросил:
- Что же делать?
- Идите без меня, - не собираясь менять своего решения, сказал адвокат. – Я сам сумею отыскать подследственного.
- В таком случае вы его найдете на внутреннем дворе.
Проводив взглядом адвоката, чей поспешный уход не вызвал сомнений: вызванных беспокойством о здоровье, капитан и охранник, продолжили свой путь.
Пройдя множество контрольных пунктов, разделяющие коридор толстыми решетками, возле дверей которых дежурили коллеги Хомутова, и объяснив каждому из них чем вызвано появление в Бутырке с воздушными шарами, капитан и охранник наконец-то достигли своей цели.
- Как видите, - назидательным тоном произнес Хомутов, открывая ключом толстую металлическую дверь, выкрашенную в коричневый цвет, - отсюда не так то просто сбежать… кругом толстые решетки, да охрана. К тому же, - пропуская гостя в камеру, - на окнах решетки, а еще причмокнув языком и указав на угол потолка, за подследственными наблюдают видеокамеры.
Эти пояснения и очевидные факты, которые и без упоминаний о них Хомутовым, бросались в глаза капитану, заставили последнего удрученно поджать губы. «Как же, - подумал он, - Зинаида Петровна и Лючия, собираются освободить Фанфарова? Впрочем, теперь это уже и не важно. Все что от меня требуется, так это подать знак платком. Надеюсь они его заметят в окне».
Сомнения, о которых мысленно упомянул капитан, были далеко не надуманными. Первое, что ему бросилось в глаза, как только он переступил порог, было широкое, чуть ли не в пол стены окно. Расположенное как раз на против стены, оно было закрыто металлической панцирной сеткой, какие раньше использовались в кроватях. Впрочем, почему раньше? Точно такую же двух-ярусную кровать он увидел в правом дальнем углу, рядом с окном. Металлические ячейки сетки, были так малы, что сквозь них, не то что руку с платком, но и палец нельзя было просунуть.
Определив на глаз толщину стен, а их размер был не менее сорока сантиметров, капитан и вовсе приуныл. И усиливало это уныние: панцирная сетка вмонтированная в стену.
- Не думайте что наша служба в этих стенах кажется сахаром. Как раз наоборот. Частые попытки к побегу, являются следствием нашего систематического недосыпания. Спим по два, от силы четыре часа. К тому же, вы как никто другой должны понимать, что к вновь прибывшему необходимо хорошенько приглядеться. У иных подследственных: желание совершить побег, легко прочитываются по лицу, другие более скрытные, вот их – вторых, мы и стараемся своевременно разглядеть.
Понимая, что видеокамера включена даже во время прогулки подследственных, капитан желая, в случае удачного побега, повесить на Хомутова всех собак, спросил:
- А что вы можете сказать о подследственном Фанфарове? Его вы относите к какой категории?
- О, - отмахнувшись и не почувствовав расставленных силков, рассмеялся охранник. Эта размазня не относится ни к первой, ни ко второй группе. Можете мне поверить.
- Не следует зарываться Хомутов. Только Богу известны деяния людей и только Он умеет читать их сердца.
- Да бросьте ваши сказки. Я в эту чепуху не верю. К тому же годы службы здесь, кое чему меня научили.
В последней фразе капитан не сомневался. До него часто доходили слухи, что их бывший сотрудник – некогда уважаемый ими человек, подававший в их нелегкой профессии большие надежды, - скатился до уровня садиста и палача, чей досуг можно было считать удавшимся тогда, когда небольшую провинность подследственный умывался своей кровью. Хомутов был единственным, кто из охранников занимался рукоприкладством. Коллеги его осуждали, подследственные презирали.
Делая вид, что поглощен рассказом Хомутва, с легкостью предвосхищая будущие события, капитан украдкой оглядывал камеру, подумывая как бы незаметно осуществить свое дело.
А между тем, камера, в которой содержался подследственный Фанфаров, была небольшой два на два с половиной метра. Привинченный к полу стол и два табурета – это все что было ее убранством. Стены выкрашенные в серый цвет, дополняли ее убогость, а видеокамера, охватывающая обзор почти всего помещения, вместе с окном, и вовсе навевало, на ожидающих суда, гнетущие мысли.
- Стоит мне один раз взглянуть на осужденного… то есть на подследственного, как я уже могу безошибочно сказать что у него на уме.
- Если так пойдет дело Хомутов, то уверен, ваше рвение к служебным обязанностям, не останется не замеченным. На сколько мне известно, ваш директор справедливый и рассудительный.
- Конечно, - согласился охранник, не столько радуясь щекочущим самолюбие словам капитана, сколько выставляя на показ готовность в очередной раз выслужится перед начальством. – Я на это очень надеюсь и рассчитываю. Ведь не за горами, коллега, пенсия. О ней уже сейчас следует заботиться.
Не заметив брезгливую мину капитана, который в этот момент отвернулся, чтобы привязать у изголовья кровати шары, Хомутов испугано вскрикнул:
- Что же это получается? Через час другой к нам заявиться журналист, а я как ни в чем не бывало с вами болтаю. Ведь я совершенно позабыл о шарах. Вы уж меня извините, капитан, но мне необходимо, отдать распоряжение, чтобы кто-то из свободных охранников, позаботился о их приобретении…
- И сделаете это как раз своевременно, - привязав шары и повернувшись к нему лицом, согласился капитан.
- Тем более, что еще предстоит большая рокировка.
- О какой рокировке вы говорите?
- Долго объяснять, - на ходу отмахиваясь, воскликнул Хомутов. – Вчера Фанфаров осваивал камеру в одиночестве, а сегодня, он будет ее обживать с убийцей Рыковым.
Бросив не совсем понятные для капитана слова, Хомутов поспешно покинул камеру. Оставшись один, капитан недоумевающе пожал плечами и задумался. Но, как только он кое-что вспомнил, его лицо расправилось, за тем он пересек помещение, остановился возле стола, на котором лежала книга и взяв ее в руки, прочел название:
- Александр Дюма «Шевалье де Мезон Руж»… М-да, – многозначительно и громко протянул он. Это протяжное, пока ничего не объясняющее междометие, было адресовано тем кто мог при помощи видеокамеры наблюдать за помещением, говорило о том, что оно навело капитана, на превосходную мысль. Он быстро положил книгу на прежнее место и решительно повернулся. Рассудок подсказывал ему, что нужно вести себя осторожно и предусмотрительно, однако запланированные действия требовали иного. Он бросился к кроватям и принялся чинить обыск. Не скрывая своих намерений, он перевернул обе постели: тщательно их обшарил, но ничего не найдя, снова привел в должный вид.
- Фу, - обмахиваясь платком и отдуваясь от поднявшейся пыли, все также громко произнес он, – оказывается мне показалось. Но не будем спешить с выводами. Сейчас придет Хомутов и все мне объяснит или… или устроит хорошую трепку.
Стоя у окна, он все еще отмахивался платком от жары и пыли, но теперь его лицо выражало раскаяние и смирение в содеянном.


Глава 34

Ложь невинная и злонамеренная


Между тем, в доме на против в том самом, в котором Лючия и Зинаида Петрована сняли квартиру, происходило нечто невообразимое. Радостный крик какой услышала только что вернувшаяся из магазина Лючия, заставил ее броситься с прихожей в комнату, разбросав на ходу кульки с продуктами.
- Что? Что случилось? – спросила она, подбегая к Зинаиде Петровне, которую оставила на часах у закрытой шторы.
Надобно заметить, что шторы на окнах и в самом деле были задернуты, за исключением небольшой щелки, в которую и был вставлен оптический прицел от арбалета. Через него-то Зинаида Петровна и наблюдала за окнами изолятора Бутырки.
- Вижу! Вижу! – завизжала она.
- Что вы видите? – пугаясь за подругу, и стараясь выхватить у нее из рук оптический прицел, спросила Лючия.
- Капитан Уланов сдержал слово, - задыхаясь от восторга, обронила наблюдатель, не поворачивая головы.
- Он машет вам из окна платком?
- Да, высунув наружу пол корпуса.
- Дайте взглянуть.
- Да подождите же.
- Чего ждать?
- Подождите, пока я сосчитаю окна.
Наконец сияющая во все лицо Зинаида Петровна, сделала шаг назад, и, уступая место Лючии, протянула ей оптический прицел.
- Четвертое окно слева и первое сверху.
- Где же это? – взволнованно запричитала Лючия, припав к окуляру. – Где? Я ничего не вижу… Ага! Я тоже вижу капитана…
Но через мгновенье, радость, какая овладела Лючией, сразу исчезла и она отшатнувшись от шторы, взглянула на Зинаиду Петровну почти с укором.
- Но вы говорили, что капитан машет из окна, а его едва видно сквозь узкие решетки.
- И что из того?
- Как это что? – напирала на подругу рассерженная Лючия. – Не ужели вам не ясно, что наша затея обречена на провал?
- Чушь, чушь и еще раз чушь, - убедительным голосом сказала Зинаида Петровна.
- Уверяю вас я не сойду с этого места, пока вы мне не объясните каким образом собираетесь освободить из Бутырки Виктора.
- А вот и сойдете…
- А вот и нет…
- В таком случае, - наставительно сказала Зинаида Петровна, - от вашего упрямства пострадает все наше мероприятие. А между тем, нам еще нужно быстренько подкрепиться и успеть купить все необходимое для Витюшеного побега.
- Только учтите, - сходя все-таки с места, недовольно нахмурившись, с укоризной произнесла Лючия, - если наша затея провалится, то вся ответственность ляжет на вашу совесть.
- Не беспокойтесь подружка, - обнимая ее за плечи, и уводя на кухню, улыбаясь сказала Зинаида Петровна. – По моей вине Витюша оказался в Бутырке, мне его и извалять оттуда. Главное сейчас не это.
- А что?
- А то, что капитан Уланов, действительно настоящий мужик.
- Мужик? – переспросила Лючия, вспомнив симпатичное лицо капитана.
- Ну… у нас так говорится… о хорошем человеке.
- Почему же тогда не сказать, - отважный и настоящий мужчина, - проявив излишнюю ревность, отозвалась Лючия.
- Именно это, я и хотела сказать. Отважный и настоящий мужчина!

В девять часов вечера, когда обитатели изолятора Бутырка, собирались отойти ко сну, возле дверей аппаратной видео наблюдения, остановился охранник в камуфляжной форме. Излишне торопясь, хотя внешне и не выдавая своего волнения, он остановился и отдышался.
Это место, в котором сейчас дежурила старший прапорщик Алевтина Брюлова, называлось сердцем пенцеонарного учреждения – его глазами и ушами. Именно сюда стекалась вся информация, со всего острога: отслеживая круглые сутки не только внутренние помещения в коридорах и камерах, но и внутренний двор с его прилегающими постройками.
Вся эта информация записывалась на видео ленту и сдавалась в архив, где хранилась достаточно долгое время, на случай какого-нибудь инцидента. Для Хомутова, а это был он, наступала ответственная минута. От его дальнейших действий, как он полагал, зависела вся его будущая жизнь и понимая это, он готовил себя к решительной схватке.
Взвинченный до предела, он в первую очередь решил успокоиться, чтобы женская интуиция, легко подмечающая в мужчинах любые перемены, не обнаружила его сокровенных мыслей.
А Алевтина Брюлова, как раз была такой женщиной, чей проницательный взгляд был далеко не наивным. Мать двоих детей, она в первую очередь заботилась о них, а уж потом думала о себе. Поэтому всякие мужские вольности быстро и категорически пресекала, отдавая всю себя служебным обязанностям.
Служба позволяла ей матери-одиночке, не только удержаться на плаву в бушующем океане человеческих перемен, но и к тому же дать достойное воспитание детям. Но, как всякая настоящая мать, как всякая женщина, она болезненно воспринимала отсутствие в семье мужчины и эту ущемленность часто подмечала на лицах своих сыновей.
Всякий раз, оставаясь наедине со своими мыслями и мониторами в аппаратной видео наблюдения, ее нет, нет, да посещала щемящая мысль о них. Недополучая материнской ласки, они сами себе разогревали ужин и укладывались спать, оставаясь одни в однокомнатной квартире и возможно вздрагивали от любых шорохов, какие доносились с улицы. Были бы они чуть по старше, ее бы переживания были бы не такими уж горькими, но старшему ее сыну едва исполнилось девять, а младшему – два годика.
И вот в эти моменты, в острые минуты одиночества, Алевтина Брюлова думала о своих малютках. Дважды обжегшаяся в замужестве, она не теряла надежды, что когда-нибудь и у них будет настоящий любящий их отец, а не те два беспутных гуляки, которые бессовестно ее предали уйдя к другим женщинам, и которые лишили малюток отцовской любви и ласки, а ее счастья.
- Входите, входите, Вениамин Кузьмич, - взволнованно произнесла Брюлова, как только в проеме открывшейся двери, показался замешкавшийся Хомутов.
Прежде чем он неуклюже ввалился в ее операторскую, она его увидела на мониторе телевизора, и успела подумать: «а почему бы и нет».
Да, примерно такого мужа она и подыскивала для себя: непьющего, пусть немного угрюмого, отстраненного, зато пренебрегающего беспечностью, какая проявляется в мужском содружестве, и среди которой, порой, напрочь отсутствуют: цель в жизни и воля к победе.
«Такой может многого добиться, - думала она, глядя на смущенного Хомутова. - У такого есть внутренний стержень». – Она себе призналась, что он ей симпатичен и как женщина проницательная не могла не подметить, его задушевных взглядов, какие он не раз бросал в ее сторону.
Их знакомство произошло месяца два назад и с тех пор встречи стали частыми. И в этих встречах, в которых не возможно было не подметить задушевных бесед, она ловила себя на мысли, что он, вот уже несколько раз, чуть не признался ей в любви. Она готова была прийти ему на помощь, но понимая, что какая-то преграда, внутренних противоречий, сдерживает его порыв, решила не торопить события.
И вот сейчас, после того как он поздоровался с ней и присел на табуретку, она снова поймала на себе его романтический взгляд, и абсолютную готовность сделать ей признанье.
- Послушайте, Алевтина, - тихо произнес он, - послушайте, что я вам скажу и постарайтесь не перебивать моих слов.
«Ой ли»… - взволнованно подумала она, но вспомнив, что Хомутов рассказывал ей о своем разводе, и испугавшись, как бы его приход не был связан с возвращением к нему жены, закусила губу.
Чтобы не выдать своего волнения, она, мило улыбнулась ему, и намекая, что без чаепития вряд ли сумеет в достаточной степени сосредоточиться, повернулась к нему спиной и пошла в дальний угол, где располагалась небольшая тумба, заваривать чай.
А между тем, хитрый и расчетливый Хомутов, именно на это смущение и надеялся. Его появление здесь было не случайно. В нем он видел успешное завершение задуманного плана. Понимая, что развернувшиеся события в камере Фанфарова могут быть замечены и пресечены Брюловой, он поспешил к ней, чтобы усыпить ее бдительность разговорами и по возможности усадить ее так, чтобы монитор, какой отражал картинку камеры Фанфарова, не бросался ей в глаза. Но и этого было еще не достаточно. Хомутову предстояло устранить запись происходящего в камере. Но как это сделать? Очень просто. Хомутов собирался в магнитофон, который записывал наблюдение в камере Фанфарова, прыснуть порцию одеколона. И как только такая возможность произошла, как только Брюлова пошла заваривать чай, он быстро и незаметно развернулся на табурете, и протянув руку в которой была зажата резиновая груша, впрыснул в него спиртосодержащую жидкость.
Теперь, когда половина дела было сделано, и когда запись на магнитофонную ленту стала невозможной, Хомутову оставалось завладеть вниманием Брюловой. Он не сомневался, что и с этой задачей, он легко справиться. Но взглянув на свои руки, на которые попал одеколон, и которые источали, пусть не сильный запах, он заметил сильное дрожание. Спрятав их за спину, он постарался придать своему лицу спокойствие и безмятежность; и пока Брюлова заваривала чай, безмятежно погрузился в воспоминания прошедшего дня. А они были насыщенные. Он вспомнил, как отдал распоряжение относительно приобретение воздушных шаров, как распорядился ими украсить камеры, как вернулся к поджидавшему его капитану Уланову и сразу подвергся его атаке.
Тот стоял у окна, спиной к двери, но стоило ему услышать, как скрипнула дверь, как он сразу бросился к Хомутову. Лицо его скрывало смутную тревогу, смешанную с каким-то открытием.
- Вот значит, как вы инспектор, несете службу, - осуждающе прокричал он. – Безответственность и нерадивость, вот как это называется.
- Что вы имеете виду?
Капитан схватил Хомутова за руку и повлек к столу, на котором лежала книга.
- Вы знаете, что это такое, - указывая на нее, спросил он.
- Конечно, - это книга. А читать подследственным не возбраняется.
- Я не о том.
- А о чем?
- Об авторе и названии. Александр Дюма «Шевалье де Мезон Руж».
- Мне это не о чем не говорит, - равнодушно пожав плечами, резко сказал Хомутов.
- То-то и оно. Вы даже не имеете представления, о чем эта книга.
- Я же вам сказал, - теряя терпение и хмурясь, отозвался Хомутов. – Мне это не интересно.
- А между тем, - продолжал гнуть свою линию Уланов, - в этой книге подробнейшим образом описывается: неудавшаяся попытка побега Анны Австрийской из замка Тюлерьи, где она содержалась после парламентской революции.
- Если вы намекаете на побег, то это совершенно невозможно. К тому же в камере двое подследственных.
- Вы говорите, двое? – притворно изумился капитан.
По правде сказать он сразу подметил, что две постели слегка примяты. Именно эта деталь и навела его на мысль, что убийцу Рыкова уже подселили к Фанфарову. А коли так, то определить, кому какая койка принадлежит было не сложно. Вряд ли Фанфаров с его уравновешенным и покладистым характером, стал бы оспаривать у сокамерника привилегированное положение. У капитана не было сомнений, что он занял верхнюю – не самую удобную койку. В ней-то, а точнее в наволочку подушки, капитан и вложил записку: скрученную в тонкую трубочку.
- Ну раз так, - делая вид, что слова Хомутова его вполне убедили, - то я могу быть спокойным, что подследственный Фанфаров не сбежит. А я уж грешным делом невесть что подумал и в ваше отсутствие, перевернул верх дном обе постели, надеясь там найти доказательства своих подозрений.
Теперь, когда описанные действия в какой-то мере стали понятны читателю, ему не трудно будет догадаться, что разыграв весь этот спектакль: с обыском и книгой, капитаном двигало желание, заручиться и обзавестись достаточной толикой алиби, на случай своего провала.
- Так вы говорите, - продолжал разыгрывать изумление капитан, - что у Фанфарова есть сокамерник?
- Да.
- Но я слышал, что его собирались содержать в одиночной камере.
- Так оно и было до сегодняшнего утра. Эти превентивные меры, - хотя устав нашего заведения неизменно строг, - были вызваны появлением этой журналисткой братии. Но уверяю вас капитан, что уже завтра все станет на свои места.
- Кто же этот второй? – пристально глядя в глаза инспектору, спросил капитан.
- О, вы о нем хорошо осведомлены, - улыбаясь ответил Хомутов.
Вскинутые брови капитана, были ярким доказательством его тщетных догадок.
- Это убийца Рыков, - поспешил ему на помощь Хомутов. – Совершенно деградированная личность.
Капитан в очередной раз отвернулся. Он посочувствовал Фанфарову, но лицо его осталось неизменным. Побег, который он подготавливал молодому человеку с Лючией и Зинаидой Петровной, в значительной мере осложнялся и такое положение не могло его не тревожить.
«Черт бы побрал этого Хомутова», - мысленно выругался он. За тем он снова повернулся к охраннику и желая хоть как-то исправить дело, задумчиво произнес:
- И вы уверенны, что им вместе не захочется осуществить побег?
- Уверен. И что бы у вас окончательно развеялись на этот счет подозрения, я предлагаю вам сходить на тюремный двор, где прогуливаются подследственные и где я вам покажу Рыкова.
- Но что мне это даст?
- Там увидите. Пойдемте.
Пока они шли по тюремным коридорам, Хомутов, как показалось капитану, оплакивал свою несчастную долю. Подхватив капитана под руку, он не без злобы рассказывал, что в их заведении собрался сброд подлецов и подонков; сетовал на трудности с их перевоспитанием, помянул о навалившейся на него усталости, не позабыв упрекнуть: общественные и семейные институты, которым и надлежит прививать каждой отдельной личности: марально-этичские устои, и которые отлынивали от возложенных на них обязанностей.
Но излить перед капитаном душу, Хомутову так и не удалось. Внезапно остановившись, он с досадой хлопнул себя по лбу ладонью, с досадой воскликнул:
- Ах ты черт! Забыл закрыть камеру. А так же оставил в ней ключи. Со мной такого еще не случалось. Вот что значит бессонные ночи… С каждым днем бдительность притупляется все сильнее и сильнее. Придется вам капитан самому отыскать дорогу на тюремный двор. Но пусть вас мое отсутствие не тревожит. Через каких-нибудь пять минут, я к вам присоединюсь.
Взглянув на испуганное лицо Хомутова, и проводив его взглядом, капитан продолжил свой путь. Знал ли Хомутов, что капитан этому недоразумению был только рад. Ибо за то время, что он находился рядом с инспектором, тот ему изрядно надоел.
Однако, нужно было знать Хомутова. Эту ситуацию: недоразумение с ключами, он спровоцировал. Его подозрительность достигла такого предела, что стала почти маниакальной. Ему везде и во всем виделись заговоры; невольно оброненное в его присутствии кем-то безобидное слово, принималось на свой счет, обволакивалось в негативный оттенок и как только это происходило, воображение Хомутова принималось рисовать мрачные картины.
Вот и теперь, удалив из камеры капитана, он вернулся в нее, потому что никому и ни в чем не доверял. Первое что он сделал, так это осмотрел обе постели подследственных. В подобных делах, он достиг высшего мастерства, а раз так, то не трудно догадаться, что его старания увенчались успехом.
- Вот она измена, - прошептал он, выудив из наволочки клочок бумаги. Справившись с нарастающим возбуждением, он ее развернул, но полумрак камеры заставил его переместиться к окну, где свет проникавший снаружи, без труда позволил прочесть чье-то послание.
Дрожащими руками Хомутов расправил записку и впившись в нее слезившимися глазами, прочел:
«Мужайтесь, вас не забыли… Лошади уже запряжены. Правда, одна из них хромает на правую заднюю ногу… Думайте о счастливом исходе и к вечеру вы получите дополнительные известия. Если не можете, то пусть вас утешит мысль, что наружный шар - веселит.
Всегда ваши».
Хомутов еще раз перечитал послание, но смысл его содержания, так и остался не раскрытым. Более того, в нем, он увидел какую-то бестолковщину.
- О каких лошадях идет речь? При чем здесь правая задняя нога?
Все это не находило ответа, как и обещание неизвестного доставить к вечеру узнику, дополнительные сведения.
- К тому же, тут говориться, - задумчиво прошептал Хомутов, о наружном шаре, который веселит. Определенно все это чушь. Если кто-то и готовит побег, то ему понадобятся не лошади, а скоростной автомобиль.
Для Хомутова не было сомнений, что он в руках держит вещественные доказательства: противозаконной акции. Но как он не напрягал лоб, на котором выступил пот, в его голове, так и не созрело ни какой стоящей мысли. И вот, когда он почти отчаялся разгадать эту тайну, и уже собирался бежать к директору Бутырки, он взглянул наружу и ударившее в его глаза солнце, сразу расставило все по местам.
- Ага! Вот что означает наружный шар, который веселит - это солнце!.. Что же касается: лошадей, задней хромающей ноги, вечерних новостей, то по корявому почерку, которым написано это послание, мне не трудно догадаться кто ее автор и кому она адресована… Бог мой, а ведь я чуть не испортил все дело.
Он снова скатал записку, подошел к койкам и делая вид, что во втором ярусе поправляет подушку, незаметно вложил под наволочку послание, которое по началу, бросило его в холодный пот, а за тем рассмешило и утешило.
Теперь же, когда ему все стало понятно, он отчетливо вспомнил, как рано по утру: сразу после беседы с начальником, и до появления в их заведении капитана Уланова и адвоката, он посетил, одиночную, камеру Рыкова, где провел с последним конфиденциальную, с глазу на глаз, беседу. Он обнаружил Рыкова на койке. Тот лежал на боку, уткнувшись в стенку носом, даже не удостоив вошедшего внимания. Хомутов подошел к нему поближе и пригнулся к его уху.
- Как поживаете, старина? – заискивающим голосом, шепотом спросил он.
- Что-то вы стали через чур разговорчивым, - не поворачивая головы пробурчал Рыков. -- Прежние ваши обращения со мной были куда, как холоднее. Не пьяны ли вы?
Хомутов с опасением оглянулся, за тем закрыл плотно дверь и, вернувшись к Рыкову присел на край койки и понизил голос.
- Нет, но я подумал, что такому человеку как вы…
- Убийце?
- Ну за чем же бередить прошлое. Впрочем, - Хомутов перешел на заговорщицкий тон. – Если вы сильно соскучились, то есть возможность поразвлечься.
Впервые за это время, Рыков соизволил повернутся лицом к охраннику и внимательно посмотрел на него.
- В каком смысле? Вы что решили покончить счеты с жизнью?
- Не я…
- Тогда кто?
- Есть тут один подследственный. Правда планы у него другие… Но я подумал… в общем мне бы хотелось, как-то скрасить ваше одинокое и безрадостное существование.
- Понятно. Решили Рыкова использовать в своих целях. Что этот бедняга вам такого сделал, что вы решили чужими руками от него, во что бы то ни стало, избавиться?
- Не ваше дело.
- В таком случае нам не о чем разговаривать.
Увидев, что Рыков быстро охладел к разговору, и снова отвернулся к стене, Хомутов пошел на по пятую.
- Не сердитесь дружище. Я только хотел сказать, что это долгая история, только и всего. А времени у нас мало.
- У меня его достаточно. При моем положении, мне светит пожизненное заключение.
- Но скажите, - не сдавался Хомутов, - что вы при этом выигрываете? Ничего. А я предлагаю вам честную сделку. Да, да Рыков и уверяю, что ваш труд будет по достоинству оплачен. К тому же, что вам стоит еще разок пощекотать кого-то перышком. Если вы согласитесь выполнить этот заказ, то вот вам слово Хомутова, что уже с завтрашнего дня у вас будут: выпивка, царская еда и…
- И?…
- И женщины.
Хомутов лгал. Ничего из обещанного он не собирался предоставлять Рыкову. Все эти обещания, он давал с одной целью: устранить Фанфарова. Если все получиться как он задумал, он, потом, сошлется на Рыуова и его невменяемость. А пока следовало вести себя, как можно убедительней.
- Обещаю вам, - стуча себя в грудь кулаком, добавил он.
- Что-то маловато вы предлагаете, Хомутов.
- А мне показалось, что жизнь того бедняги, о котором вы говорите, стоит на много больше.
- Я бы рад для вас сделать больше… но не забывайте, что я рядовой охранник. Будь я директор, у вас в камере было бы все – персидские ковры, музыка, телевизор, развлечения…
Но Рыков оставался не преклонен.
- Но войдите в мое положение, - жалобно простонал Хомутов, - я маленький человек…
- С гнилой душонкой.
- Оскорбляйте меня сколько вам будет угодно. Только не отказывайтесь от моего предложения.
- Я подумаю.
- У нас нет времени. Я хочу сказать, что вам следует браться за дело немедленно.
- Когда?
- Уже сегодня вечером. К тому же вы ни чем не рискуете. С вас, как с гуся вода. Если даже и узнают о вашем очередном преступлении, вам все равно не дадут больше пожизненного. Ну так как?
- С одним условием.
- Каким?
- Вы будете во всем мне подчиняться.
- Хорошо. А теперь слушайте внимательно, что вам нужно будет сделать.
- Э, нет. Вначале скрепим наш договор письменно.
- Это как?
- Очень просто. Пишите расписку.
- Расписку? - не веря своим ушам, переспросил охранник.
- Да… Я такой-то – такой-то… обязуюсь за совершенное по моей просьбе Рыковым преступление, делать то-то и то-то…
Такого поворота Хомутов никак не ожидал. Он со злостью сжал кулаки, однако понимая что тумаками и оскорблениями делу не поможешь, скривился и с досадой обронил:
- Вы не человек, Рыков. У вас нет ни чуточку сострадания к ближнему.
- Как хотите, - снова отвернувшись к стене, сказал подследственный.
Сложившиеся обстоятельства заставили Хомутова задуматься. То что от него требовал убийца, было опасней самоубийства. Обнаружь администрация эту бумажку у Рыкова, ему Хомутову, припишут и участие в убийстве и его заказ. Одно успокаивало охранника, он надеялся, эту расписку выкрасть, после того, как Рыков исполнит заказ.
- Ладно, будь по вашему.
Хомутов покинул камеру, но спустя минуту вернулся назад и, незаметно, вложил в ладонь Рыкова, клочок бумажки, сложенный в четверо. Рыков, так же осторожно ее развернул и прочел. Довольный что его условия выполнили, он спрятал расписку в корман и сказал:
- А теперь, вам остается назвать мне фамилию жертвы.
- Она вам не к чему.
- А как же прикажете мне его узнать? По приметам?
- Сегодняшние день и ночь, вы проведете в его камере. Пойдемте. И не забудьте с собой прихватить инструмент.
Скинув ноги с постели, Рыков озадаченно уставился на Хомутова.
- Давайте быстрее, - поторопил его охранник. – И не стройте из себя девицу на выдании. Я давно нашел ваш нож. Вы Рыков прячете его за тумбочкой.
Спустя несколько минут, Хомутов привел Рыкова в соседнюю камеру, которому успел сообщить дополнительные инструкции. В частности Хомутов обещал ему после двадцати часов отключить камеру видео наблюдения. Именно в это время и ни как не раньше, он советовал: начать акцию устранения.
Копаясь в своих мыслях Хомутов так же припомнил, как спустя десять минут после обыска в камере Фанфарова, он бросился вдогонку за капитаном Улановым, чтобы показать на прогулке Рыкова, но к сожалению, тот с адвокатом, уже покинул Бутырку.
Теперь же развлекая Брюлову и допивая маленькими глотками из чашки горячий чай, он отсчитывал время. По его предположению, с момента появления его у Брюловой, прошло не больше не меньше полутора часа. Поглощенная его рассказами, она ни разу не взглянула на мониторы. Он же тешил себя тем, что заказ уже выполнен и через пол часа можно будет прекратить эту комедию и, поблагодарив за чай, откланяться.

Глава 35

Побег


Однако, упомянутые нами, события проходили не так, как того хотелось Хомутову. Первый сбой они дали, сразу после прогулки новых сокамерников. Вернувшись в камеру, Фанфаров не вступая в прения с новичком, занял верхнюю постель. И вот, как только это произошло, Как только его голова коснулась подушки, он сразу почувствовал затылком какое-то инородное тело. Через несколько минут, ему удалось извлечь из под наволочки записку.
«Мужайтесь, вас не забыли… Лошади уже запряжены. Правда одна из них хромает на правую заднюю ногу… Пусть вас камера не тревожит. Думайте, думайте о счастливом исходе и к вечеру получите дополнительные известия. Если не можете, то пусть вас утешит мысль, что наружный шар - веселит.
Всегда ваши».
Прочитав это, на первый взгляд, странное послание, Фанфаров по началу подумал, что его разыгрывают. Однако вспомнив, что, на прогулке, ему показалось, будто он мельком заметил капитана Уланова, прежние его сомнения исчезли и он уверовал, что друзья и в самом деле о нем не забыли и пекутся о его свободе.
Он снова воскресил в уме текст послания, в котором упоминалось: о хромающей на заднюю левую ногу лошади, а так же давали совет думать. О чем? О банальном и бестолковом тексте? Но чем больше Фанфаров думал о хромающей лошади, тем неотступнее его преследовала мысль о подкове. « Ну конечно, - думал он - лошадь лишенная подковы будет хромать. Но что это мне дает»?
Он крутил эту подкову перед мысленным взором и так и этак, как вдруг вспомнил, что люди суеверные вкладывают в нее совершенно иной смысл. Ее на счастье прибивают над дверью жилища. «Ну конечно, - возрадовался он, - не зря же мне дальше в тексте, советуют думать о счастливом исходе». Он быстро вскинул взгляд на дверь, на ее косяк и вдруг почувствовал, что ответ, который он с трудом разыскивал, находится совсем рядом.
Он снова мысленно вернулся к тексту и когда дошел до места «думайте о счастливом исходе и к вечеру получите дополнительные известия», догадался, что эти сведения появятся над дверью, где обычно вешают на счастье подкову. Но каким образом это произойдет? Не станут же они ему показывать кино? Посмеявшись над своим предположением, Виктор вспомнил, что окно находится как раз на против двери и что такая догадка вполне может быть оправдана.
Что же касается о камере о которой он не должен был тревожится, то тут он сразу догадался, что камеру видео наблюдения, каким-то образом отключат иначе побег был бы не возможен. Не исключено, что на время в Бутырке, отключат электричество.
Чем больше он об этом думал, тем больше убеждался, что его посланники именно на это и намекали, но ввиду специфических обстоятельств – вынуждены были написать текст в иносказательной форме. Теперь же, когда он окончательно уверовал, что разгадал первую часть текста: что известия поступят к вечеру на дверью, он решил взяться за окончание послания.
И снова перед ним оказалась трудная задачка. Какой наружный шар, который веселит, должен его утешить? Сколько он не старался, сколько не мучался догадками, он должен был признаться, что этот орешек ему не по зубам. Одно его утешало: ему готовили побег. И эта мысль была не менее радостней записки. Не из этих ли соображений в камере оказались воздушные шары? Задрав голову с детской нежностью, он посмотрел на них и вдруг поймал себя на мысли, что в записке тоже говорится о «шаре». Нет ли здесь какой-то связи? Он вспомнил окончание названия «пусть вас утешит мысль, что наружный шар – веселит». Вглядываясь в шары, он пытался увидеть на них или в них, какие-то скрытые знаки, прочесть какое-нибудь послание, но все было безрезультатно. Снова и снова он возвращался к записке, и кое-что вспомнив, от радости чуть не подпрыгнул на кровати. В записке сообщалось, что «наружный шар – веселит». Но как на них не посмотри – все они наружные. От этой бессмыслицы, он был близок к отчаянию. Он почти отказался от борьбы, почти развернулся лицом к стене, думая что вечерние известия, хоть чуточку прольют свет на эту загадку, тогда-то в его сознании всплыло слово «наружный», которое несколько раз прозвучало в его мозгу и вдруг трансформировалось в слово «Ruje». Ухватившись за это слово, Виктор вспомнил, что оно по-французски означает – красный.
Он снова уставился на шары, которые его приятно удивили, когда он пришел с прогулки и среди них увидел один красный шар. Случайно ли это? Не было ли это желанным совпадением? Теперь Виктор всматривался в шар будто тот был носителем какой-то скрытой информации. Все остальные шары были парные – желтые, зеленые, синие, и вопрос, что же таит в себе красный шар? - не давал Виктору покоя. Накачен как все газом. Газом! Виктор чуть не подпрыгнул от радости. «Ну конечно, - торжествующе подытожил он, - красный шар накачен вовсе не гелием. А чем? Газом, который веселит». После этих томительных умозаключений, Фанфаров наконец поздравил себя с победой. По логике вещей, ему оставляли вспомогательное средство, которое при не совсем благоприятных условиях, можно будет использовать по своему усмотрению.
Теперь он не сомневался, что этой порцией веселящего газа, можно будет устранить: тех кто разгадает его намерения и кто непременно захочет ему помешать.
Весь день, в плоть до назначенного часа, Виктор не находил себе места. Он вспомнил обо всех побегах, о которых читал или слышал, перебрал в уме не одну сотню возможностей, но ни одна его не приближала к тому действию, которое приготовили ему Лючия, Зинаида Пветровна и капитан Уланов.
Рыков тоже размышлял. Искоса наблюдая за Фанфаровым: заметив, что тот не притронулся ни к обеду, ни к ужину, он подумал, что его сокамерник не в себе, а значит избавить такого от общества, будет не таким уж великим грехом. За день они не обмолвились ни словом. За то к назначенному часу, Рыков хорошенько отоспавшись, поднялся с постели и ткнув кулаком Виктора в бок, спросил:
- Ну, что птенчик, не поговорить ли нам по душам?
Взглянув на узколобого с приплюснутым носом сокамерника, Виктора поинтересовался:
- О чем вы собираетесь со мной говорить?
Рыков вынул из кармана нож и демонстративно перекидывая его из одной руки в другую, злобно оскалившись прогнусавил:
- Сейчас скажу. Только посмотрю, чтобы нам никто не мешал.
Он направился к двери и приставив к ней ухо и прислушался.
«Как ни кстати, - подумал Виктор, – этот индюк решил свети со мной знакомство». Он уже подумывал, не использовать ли в качестве защиты веселящий газ, как вдруг тишину их камеры нарушил щелчок треснувшего стекла. Еще не успев сообразить, чтобы это могло значить, он услышал, как вскрикнул его сокамерник. Тот внезапно изогнулся как дуга и рухнул, мешком, на бетонный пол.
Увидев его неподвижное тело, Фанфаров быстро спрыгнул с койки. Он приблизился к Рыкову и только сейчас понял что произошло. Стрела влетевшая с улицы, вонзилась в мягкие ткани бедняги. По-видимому испытав внезапный шок, Рыков потерял сознание. Он по-прежнему лежал неподвижно на полу. Осмотрев рану из которой сочилась кровь, Фанфаров выдернул стрелу и только теперь заметил, что по мимо этого избавления от смутьяна, она еще принесла две нитки из лессы. Они тянулись от двери к окну. Догадавшись об их назначении, он не спешил готовить переправу, ни сколько не сомневаясь, что те кто находятся на другом конце лески, готовы к осуществлению его побега. Прежде всего ему хотелось избавить себя от свидетелей. Поэтому, Виктор отбросил от Рыкова подальше нож, выпавший из его руки, двумя прыжками добрался до коек и сорвал с них простыни; за тем связал руки и ноги Рыкова и чтобы тот не позвал на помощь, закрыл ему кляпом рот сделанный из наволочки.
Только теперь, когда Рыков находился в полной изоляции, Фанфаров принялся налаживать переправу.

Измотавшись за день, Зинаида Петровна спала на кушетке и видела чудесный сон. Она проснулась от внезапного хлопка и крика, так и не досмотрев чем он закончится. Первое, что она почувствовала, так это был запах пороха. Не смотря на распахнутое окно, он заполнил всю комнату и неприятно терзал ноздри.
Наконец она оторвала от подушки голову и взглянула на Лючию, которая стояла у приоткрытых портьер. Бледная как мел, та держала в руках арбалет и расширенными глазами смотрела на Зинаиду Петровну, испуганно причитая:
- Я не нарочно. Оно само выстрелило.
Догадавшись что произошло, Зинаида Петровна одним рывком, вскочила с кушетки и бросилась к окну.
- Я только хотела посмотреть в монокль, - чуть не плача причитала Лючия.
До часа Х, который они себе назначили для начала осуществления операции под кодовым названием «Диана – охотница», оставалось еще пол часа. А стрела, которую Зинаида Петровна заблаговременно установила в арбалет, уже была выпущенная в неизвестном направлении.
Понимая всю трагичность ситуации, Зинаида Петровна все-таки не в силах себя сдержать, выругалась:
- Ох уж мне эти банкирши. Все что они умеют делать, так только считать деньги.
- Да я не нарочно.
- Этим дело не поправить, - отбирая у Лючии арбалет, сказала она. – Впрочем не будем паниковать.
Она уже собиралась установить в арбалет новую стрелу, цена которой, как считала равна цене золота, как вдруг леску несколько раз дернули: словно дело происходило не в городской квартире, а не берегу небольшого озерца. Такой неожиданный поворот, заставил Зинаиду Петровну позабыть о намерении, и припасть глазом к оптическому прицелу. Просунутый в щель портьер арбалет, позволял ей осторожно и незаметно вести наблюдение. И это минутное наблюдение, огласилось радостным криком.
- Ах Лючия, дайте я вас расцелую.
- Что? Что случилось? – высвобождаясь от крепких объятий подруги, спросила банкирша.
- Вы попали в нужное окно! За работу дорогая, за работу!
Обе женщины больше ни говоря ни слова, в лихорадочном исступлении, наскоро скотчем прикрепили длинный и увесистый стержень завернутый в тряпицу к одной из лесок и потянули за другую. Их старания были столь велики, словно они собирались освободить из неволи всех подследственных.
- Так, так. Посмотрим что это такое - подтягивая сквозь тонкие ячейки решетки неизвестный предмет, радостно вскрикнул Виктор. Он с трудом, но все-таки сумел извлечь предмет, и когда его развернул, то обнаружил, что в тряпку завернут треугольный напильник.
Толи от звука перепиливаемых решеток, толи почувствовав себя значительно лучше, Рыков очнулся и заворочался, издавая протяжные мычания. Прервав работу Фанфаров оглянулся. Он увидел расширенные глаза сокамерника, который внимательно за ним наблюдал.
- Ничего не поделаешь, дружок, - быстро сказал ему Виктор, - но я вынужден тебя покинуть. Будь ты немного по благоразумней, я бы взял тебя с собой. Так что обживай сам местные апартаменты.
Не обращая внимания на протестующее и злобное рычание Рыкова, он снова вернулся к прерванной работе. Через пол часа, четыре звена решетки были благополучно перепилены и Виктор смог сквозь решетку, скрепленную со стеной в шести местах, легко просунуть руку.
Очередная посылка, какую он получил, спустя десять минут, по канатной дороге, выглядела в виде больших ножниц по металлу. Он легко ими разрезал ячейки сетки, увеличив отверстие до такой степени, что уже мог сквозь него протиснуть все свое тело.
Еще через десять минут, он открыл створки окон, и увидел, как две лески сменили нити прочного капронового шнура. Виктор так же позволил шнуру обогнуть гладкую спинку кровати, как это сделал с леской, используя ее в качестве натяжного колеса и стал дожидаться когда вторая часть стремительно убегающего шпагата, появится у его спасителей.
За то время, что он занимался перепиливанием решетки, он почти выбился из сил и теперь маленькая передышка, ему была только на пользу. Он с нетерпением ждал когда ему подадут знак, сообщив, что переправа готова к действию. Прошило не больше пяти минут, но за это небольшое время, его мучил только один вопрос: выдержит ли трос его вес? Чтоб выиграть хоть чуточку времени, Виктор, забрался на подоконник. Его пол корпуса, выглядывало из окна, как вдруг за его спиной послышалась какая-то возня. Обернувшись, он увидел Рыкова. Похоже тот и не собирался его отпускать. Изловчившись, Рыков подпрыгнул и оказался на ногах. Как стреноженный жеребец, он добрался до окна, и не потяни в это время трос, за который ухватился Виктор, он зубами бы вцепился в его ногу.
Поначалу Виктору казалось, что ему самому придется переправляться по этому навесному мосту, но устремившийся к верхнему этажу трос, понес его с такой быстротой и легкостью, словно наш бывший пленник был пушинкой. Держась за него обеими руками и ногами, сжавшись калачиком и не стараясь смотреть по сторонам, Виктор только удивлялся, как двум хрупким женщинам и одному мужчине, удается его тянуть с такой скоростью. Ведь вес его был около семидесяти килограммов.
И вот, оставив позади Бутырку, перемахнув через его толстый каменный забор, он вдруг почувствовал что падает, словно в пропасть. Ему повезло. Высота была не более десяти метров. Он с шумом упал на капот стоявшей машины, из которой выскочил мужчина. Поднимая, свалившегося с машины на землю, Виктора, он ощупал его тело и усадив на заднее сиденье спросил:
- Вы не ушиблись?
В свою очередь, удивленный этой встречей, Виктор лишь громко воскликнул:
- Капитан Уланов?! Какая приятная встреча!
Догадавшись по на строению Фанфарова, улыбка которого не слетала с лица, что с ним все в порядке, капитан торжественно произнес:
-- Поздравляю вас в благополучным возвращением в общество. Но мне было бы приятней, чтобы это произошло иначе.
- Спасибо, - крепко пожимая капитану руку, а другой потирая ушибленное место, сказал Виктор.
- А теперь пора отсюда сматываться. Через минуту в Бутырке обнаружат ваше исчезновение, и здесь будет жарко.
Он завел двигатель и когда машина рванула с места, не поворачивая головы сказал:
- На заднем сиденье есть одежда. Переоденьтесь.
- Куда мы едим? – снимая с себя тюремную робу и разворачивая бумажный сверток, спросил Виктор.
- К другу. Вам на время, нужно будет у него скрыться.
- Как долго мне придется у него пробыть?
- Пока мы не докажем вашу невиновность.

Глава 36

Суета в остроге

Как же могло случиться, что ни внутренняя, ни внешняя охрана, не смогла обнаружить побег? Объяснение здесь простое. В доме она против, в том самом, где Зинаида Петровна и Лючия сняли квартиру, так вот в доме напротив, только через два подъезда, на третьем этаже, происходили слишком интимные сцены, чтобы нельзя было заметить.
Самым насильственным образом, внимание, заступившего на вышку охранника, было поглощено гремевшей от туда музыкой. Молодой солдатик вначале выругался, но потом, смирившись с неизбежностью, должен был себе признаться, что большая гулянка, набиравшая накал, его даже забавляет.
Время от времени он бросал туда смущенный взгляд. Когда же молодые пары разошлись по углам, чтобы позабавить себя любовными утехами и ласками, он уже не в силах был оторвать взгляд от окон. Тем более, что на них отсутствовали шторы, и во всех окнах горел свет.
Казалось, что компания за которой наблюдал охранник, участвует в конкурсе: кто кого быстрее разденет. Одежда соревнующихся разлеталась в разные стороны, и от этой необузданной оргии, наблюдавший был слишком возбужден. Однако любовные забавы ограничились лишь верхним бельем. Вновь начались танцы и зазвенели бокалы с вином; продолжалось это действо три часа к ряду и по прошествию этого времени внезапно закончилось.
До сих пор веселившаяся компания, словно встревоженная появлением хозяина квартиры, быстро оделась, убрала следы своего присутствия и потушив свет, покинула дом. Неожиданно закончившийся финал, окончательно испортил охраннику настроение. По- началу заинтригованный, а потом глубоко разочарованный, он даже не успел сообразить, что таких жильцов здесь отродясь не видел. Хотя на вскидку, мог без труда вспомнить всех жильцов и даже сказать кто из них в какой квартире проживает.
Наверное для читателя не составило труда догадаться, что весь этот спектакль был разыгран: с целью усыпить бдительность, охранника, а точнее отвлечь от происходящего побега. И постановщиком этого спектакля был капитан Уланов. Весь его отдел, кроме Батяни, был посвящен в происходящие события, а так как все его коллеги были на стороне потерпевшего, то в тот же день уговорили своих жен: разыграть невинный этюд. Сделать это было совсем не сложно, тем более, что в летние дни, они, уже не раз отдыхали на водоемах. Что же касается газетной статьи, которая привела в негодование директора Бутырки, то и здесь действие происходило от капитана. Он сам написал статью; связи с прессой, помогли ему пристроить ее в ближайший номер популярнейшего еженедельника, и заручившись выходом ее на следующий день, капитан распрощался с радушным редактором. Но на случай каких-либо недоразумений должен был сработать план номер два. В нем капитан отводил роль своему приятелю журналисту Петру Крапивину. Но так, как план №1 прошел без лишних эксцессов, то Петр Крапивин, посетив Бутырку, лишь разыграл перед Хомутовым: деревенского простачка, новичка в журналистике, чей убогий талант придавлен тяжестью: необузданных развлечений. Так же, после посещения Бутырки, капитан поднялся к Лючии и Зинаиде Петровне и сообщил им о проделанной работе. В свою очередь, убедившись в его искренних намерениях, они тоже раскрыли ему свой план. Пожелав им удачи и посоветовав не начинать операцию, пока они не услышат из соседнего подъезда звуки громкой музыки, капитан отправился на службу.
А что же Хомутов? Что он делал в этот момент? Он по-прежнему находился в операторской у Брюловой. Они сидели лицом друг к другу, так что мониторы оказались с боку. Маленькие пальчики Алевтины Брюловой находились его ладонях. Нежно поглаживая их и гладя в ее синие глаза, он занимал женщину, занимательным разговором. Он так и не сказал ей о главном. В какой-то момент, пустые словеса Хомутова ей надоели и не надеясь услышать главного, она решила прийти на помощь своему избраннику.
- Значит вы пришли не за тем чтобы…- отнимая руку, робко спросила она.
- Вовсе нет.
Эти два слова заставили ее насторожится. В тайне надеясь и ожидая его признания, она смущенно отводила взгляд при мысли о счастливом будущем, ее розовые щечки становились пунцовыми и обо всем догадавшись, а точнее ничего не понимая, она внимательно и серьезно посмотрела на него и дрожащим голосом спросила:
- Но может нам есть смысл все-таки объясниться?
- Зачем? - поднимаясь и словно умышленно причиняя ей боль, спросил Хомутов. – С чего вы взяли, что моя простая болтовня, непременно должна вылиться в любовное объяснение?
Это резкое откровение, наконец расставило все по местам. Хомутов, чьи чувства Бруюловой ему были хорошо видны, издал не громкий смешок. Оскорбление было слишком очевидным, чтобы его не заметить. Только сейчас хорошенько разглядев его истинное лицо, она обнаружила за его маской: внимательного и обходительного человека, - подлую душонку и ахнула. Как она могла ошибиться? С его лица, в ком она прежде видела, приятные и милые черты, слетела маска. Теперь она увидела холодное и надменное лицо человека, в ком никогда не могло быть тех достоинств, какие она себе придумала в своих грезах.
Она поднялась с табурета.
- Вы Хомутов… вы… вы…
Она побледнела, но прежде чем потеряла сознание, успела произнести:
- … Безжалостный и жестокий человек.
- Фу ты черт, - глядя на распластавшуюся на полу Брюлову, выругался охранник. – Эти наивные девицы совершенно лишены самообладания.
Но прежде чем прийти ей на помощь, он перевел взгляд на монитор. То что ему довелось увидеть, было по силе равно такому же удару, какой он в оскорбительной форме нанес беззащитной женщине. На экране монитора, он увидел, как в камере, вместо того, чтобы покончить с Фафаровым, в окне исчезает силуэт какого-то человека. Уронив на грудь нижнюю челюсть, Хомутов схватился за грудь и тут же в незнакомце признал Фанфарова.
Весь лоск победителя сразу слетел с Хомутова; выпученные как у рака глаза, вглядывались в экран; кровь отступила от головы, Хомутов побледнел, но не смог позвать на помощь, так и лишившись дара речи. Дальнейшие его действия так же были лишены сообразительности. Оставив Брюлову лежать на полу, позабыв о телефонах экстренной связи, он как безумец заметался по операторской, и наконец-то отыскав дверь, пулей вылетел из помещения.
Будь в коридоре Бутырке пыльно, несложно было бы заметить, как за Хомутовым стелится шлейф пыли. Но коли там соблюдают чистоту, то придется воспользоваться другими средствами выражения… Он вихрем пронесся по отсекам коридора и достигнув камеры, где должен был содержаться подследственный Фанфаров, настежь распахнул дверь. В камере находился только один подследственный и им был связанный по рукам и ногам Рыков. Тот самый Рыков, на какого он возложил большие надежды; Рыков в ком он видел самое свое мощное оружие.
Тот сидел на полу и при помощи ножа, который отыскал и который из-за не удобства сжал коленями, пытался перерезать путы. Фанфарова в камере уже не было. Остервенело пнув несколько раз Рыкова в грудь ногой, Хомутов, которому по всей видимости хотелось крикнуть «болван, тупица, ты позволил ему сбежать», что-то непонятно пробурчал и отобрав нож, бросился к окну.
Как ни старался охранник вглядеться в сгустившиеся сумерки, ему так и не удалось разглядеть Фанфарова. И только накачивающийся и натянутый трос, продетый за спинку кровати – весело поскрипывая, не прекращал движения. Острый как бритва нож, позволил Хомутову, с первого раза, разрезать его. Захлопнув створки окна, он все еще оставаясь во власти ярости, пунцовый от быстрого бега и беспомощности, со вздутыми на лбу жилами, попытался что-то прокричать. Потом еще раз, еще… Но так ничего не добившись, он гневно замахал над головой руками. Раздался легкий хлопок и оболочка красного шара сморщилась, сжалась и приняла бесформенную массу.
Неожиданно вздрогнув и бросив быстрый взгляд на шары, Хомутов перевел его на Рыкова и заметил, что налитые кровью глаза убийцы, который прежде испепелял его взглядом, стали менее жестоки. Мышцы лица расслабились, глаза с удивлением уставились на Хомутова и найдя в нем что-то такое, что приводит человека к безудержному смеху, Рыков хихикнул. За тем другой раз, третий…
Хомутов тоже улыбнулся. Через мгновенье он уже беззвучно хохотал дуэтом с Рыковым не в силах остановиться. Повалившись на колени и выронив из рук нож, трясясь всем телом, он теряя сознание все еще слышал истерический смех подследственного, который катался по полу.

В доме на против, происходила сцена не менее знаменательная. Как только Лючия и Зинаида Петровна заметили ослабевший трос, как только догадались, что мощная и портативная лебедка, которую они укрепили возле окна за радиатор, работает в холостую, они сразу сообразили, что произошло нечто непоправимое: то что ни как не укладывалось в их головах.
Удивленно и испуганно глядя на оборванный трос Лючия ахнула, и повернувшись к подруге, спросила:
- Вы что-нибудь понимаете?
Зинаида Петровна уже сообразила что могло произойти и тревожно ответила:
- Только то, что наша затея провалилась.
- Но ведь все шло так замечательно. Куда же делся Виктор? Неужели обнаружился побег и его схватили?
- Не знаю, - пожав плечами отозвалась Зинаида Петровна. Но окончательно нависшее, прежде, на нее оцепенение, теперь рассеялась и она уже был подвижна и деятельна, словно от этих действий зависело их благополучие.
Обесточив лебедку, Зинаида Петровна упала возле нее на колени и занялась ее демантажом. Она по-прежнему слышала за спиной нервные шаги Лючии и ее взволнованный голос.
- Не ужели это провал?
- Полный, - не поворачивая головы, сказала Зинаида Петровна. – И если мы немедленно не унесем отсюда ноги, то нас арестуют как сообщниц Фанфарова.
- Пускай. Я найду, что ответить этим безнравственным людишкам.
- Не глупите, Лючия. Ваше не обдуманное геройство мало что изменит в этом мире. В нем давно на торги выставлены: честь и совесть, а безнравсвтвенность и пороки – покупаются, как галеты в магазинах. Собирайтесь мы уходим.
Долетевшие до Лючии слова, возымели свое действие. Она восприняла их со всей очевидностью сложившегося положения.
- Вы правы. Тысячу раз правы. Нужно отсюда убираться. Им уже ничего не докажешь, ничего не объяснишь. Черствые и бездушные. Они как свои играют: чужие роли, не понимая, что давно потеряли свои истинные лица.


Глава 37

Информация к размышлению

Через пол часа машина с капитаном Улановым и Фанфаровым остановилась у входа в приемный покой клиники «Молодцова».
Капитан вбежал по ступеням и скрылся за дверьми здания. Уже через несколько минут, он отыскал Молодцова в его кабинете и беседовал с глазу на глаз.
- На какое время, вы собираетесь оставить у меня вашего парня? - задумчиво спросил главврач.
- На недельку – две, не больше.
Молодцов заерзал на стуле. События произошедшие за эти несколько дней в его клинике, накладывали на него дополнительные обязательства. Но капитану, он отказать не мог. С ним он был в приятельских отношениях уже лет как десять: с тех пор, как оперировал мать капитана. Женщина быстро пошла на поправку – напрочь позабыв о бывших недугах. Так же к Молодцову по рекомендациям капитана раза два обращался генерал Стельмах. Все трое в свободные теплые деньки выбирались на природу и сидя у костра под звездным небом, находили радость в общении друг с другом.
- Хорошо, - кивнув сказал Молодцов, - думаю я сумею что-нибудь для него сделать. А чтобы он не вызывал среди моих пациентов кривотолков и пересуд, облачим какую-нибудь его конечность в гипс… Скажем – ногу… В клинике есть дежурный врач. Несколько дней назад он проштрафился и искупая свою вину все эти дни дежурит внеурочно… Видите своего Фанфарова сюда, а я пока позвоню Мындрикову и растолкую ему задачу.
Еще через час, распрощавшись с капитаном и сменившись с Хопкинсом, Молодцов засыпая в своем кабинете на диване, с облегчением вздохнул и подумал:
«Ну вот, кажется все становится на свои места… Так то оно так, однако вся эта суета: с Ниной Синичкиной, которую моя мама просила устроить в клинику медсестрой, с Виктором Фанфаровым – протеже капитана Уланова, ничто по сравнению с теми неприятностями, какие навалились на меня с появлением здесь виконтессы Виктории… Девочку во что бы то ни стало необходимо поставить на ноги».
Эти благородные мысли, эти полные оптимизма задачи, возникли не случайно. Молодцову казалось, что он не полностью владеет контролем над ситуацией, что ему не обо всех «ЧП» докладывают?
Вот уже несколько дней и об этом он уже упоминал капитану Уланову, Мындриков добровольно вызвался дежурить в клинике. Однако такой благородный акт, был вызван вовсе не раскаиванием Мындрикова: пожелавшим исправить положение: в какое он попал по невежеству, а твердой необходимостью сохранить за собой место врача и не оказаться в числе уволенных по собственному желанию.
Ведь с пациенткой, которую он спрятал у себя в каморке кабинета, что-то срочно нужно было делать. Как ни как, а она была человеком, к тому же нуждающейся в помощи и то снотворное, какое он ей подмешивал в питье, превращало его в кощунственного и бесчеловечного деспота, с совершенно проигрышным положением.
В этот же день, а точнее, сразу после обеда, до того, как капитан Уланов привез в клинику Фанфарова, Мындриков предпринял ряд радикальных действий. Улучив благоприятный момент, когда в коридоре никого не было, он с величайшей предосторожностью, выкатил из рентген кабинета каталку на которой лежала бывшая узница. Промчавшись с этой ношей по коридору, он вкатил ее в свободную двух местную палату, которая соседствовала с палатой лже-принцессой. Переложив спящую девушку с каталки на постель, Мындриков также осторожно выкатил тележку. Он оставил ее неподалеку от своего кабинета, и с облегчением перевел дыхание. Тяжесть довлевшая над ним эти несколько дней, рухнула с его плеч.
- Теперь, - потирая от удовольствия руки и скрываясь в рентген кабинете, сказал он, - можно считать, что я вышел сухим из воды. Если у кого-то и возникнет вопрос: «Откуда появилась в палате новая пациентка»? – то скорей всего сошлются на недоразумение или на оплошность и неопытность новенькой медсестры. К тому же снимок, каким я снабдил больную не безобидней щелчка по носу… Незначительный ушиб головы…А раз так, то завтра при утреннем обходе, больную выпишут домой и мои кошмарные мучения окончательно развеются.
Однако, настоящий удар по его самолюбию, был нанесен под закрытие занавеса, когда он с чувством: до конца выполненного долга, уже собирался уйти домой. Неожиданно его вызвал к себе Молодцов и представив молодого человека, попросил наложить тому гипсовую повязку на совершенно здоровую ногу.
- Сделайте это для меня лично, Иван Трофимович. И не старайтесь разгадать мою причуду… Да и еще. После того, как наложите гипс, пристройте его в какую-нибудь палату… Историю болезни можно не писать.
По началу Мындриков подумал что его разыгрывают, но когда Молодцов вновь напомнил о своем пожелании, рентгенолог безропотно выполнил просьбу главврача. Он старательно наложил Фанфарову на ногу гипс и за неимением свободных мест в клинике, пристроил его в той же палате, куда днем отвез свою узницу. К ноге Фанфарова он при помощи тросиков подвесил противовесы, так что подвешенная в воздухе нога молодого человека, создавала полную иллюзию правдоподобности. И все-таки домой Мындриков уходил в совершенно подавленном настроении. Уволят или нет?
Следующий день, а точнее первая его половина, прошла в клинике на редкость спокойно. За во время ужина произошло настоящее «ЧП».
В палату, где лежали Виктория и Виктор, постучали и дверь отворилась. На пороге появился молоденький санитар. Одет он был в белый халат и шапочку. Впереди себя, он катил двухъярусную тележку на которой были расставлены подносы с ровными порциями ужина. Настроение у него было приподнятое. Видимо долетевшие до него слухи, что Фанфаров лежит в женской палате, не давали ему покоя. Желая подшутить над странным соседством больных, которые уже бодрствовали, но еще не успели познакомиться, он с лукавой улыбочкой оглядел их и спросил:
- Ну что голубчики, проголодались?..
Почувствовав в интонации вопроса усмешку, Фанфаров нерасположенный к шуткам, в отличии Виктории, которая спросила, чем их сегодня будут кормить, скривил недовольную гримасу.
- Сегодня на ужин: пюре с курицей, - ответил санитар, - хлеб с маслом и чай с клубничным вареньем.
- Сколько градусов? – ворчливо спросил Фанфаров.
-Я сказал чай, а не водка, – рассмеялся медбрат.
- Какая температура чая?
- А-а… По-моему, давно остыл.
- В таком случае, – категорично заявил Виктор, – я чай не пью.
- Так ведь с клубничным вареньем.
- Все равно.
- Что ж, - самодовольно обронил медбрат, - тогда чай достанется мне.
Он разнес подносы с едой и взял стакан принадлежавший Виктору.
- Ваше здоровье, сударь, – повернувшись к Фанфарову, весело сказал он. Сделав несколько глотков, мед брат изменился в лице, мучительная гримаса сменилась пустым взглядом, и он тут же рухнул на пол, как подкошенный.
- Ка-ра-ул!!!
- Отра-ви-ли!!!
На эти крики, в палату к Виктории и Виктору, сбежался медперсонал во главе с Молодцовым. Согнувшись над медбратом, возле которого валялся пустой стакан, Молодцов приоткрыл закрывшиеся веки жертвы и внимательно оглядел его зрачки. Желая избежать лишних пересудов, врач сразу нашелся и сказал:
- Какой к черту отравили? У него аллергия на клубнику. Об этом всем известно.
Обратившись к стоявшим рядом врачам, он потребовал:
- Быстро перенесите санитара в процедурный кабинет, сделаем ему промывание желудка.
Затем Молодцов прихватил с собой не разбившийся стакан и, пожелав Виктории и Виктору приятного аппетита, быстро покинул опустевшую палату. Уже позже, когда он провел в лаборатории анализ чая и обнаружил, какой адский состав в нем содержался, свист непроизвольно вырвался из его уст.
- Какая к черту аллергия? - выругался он. - Его отравили! Отравили стрихнином! Значит, стрихнин предназначался не ему, а…
Молодцов так и подпрыгнул на месте.
- А вдруг этот чай предназначался виконтессе и мед брат по ошибке занес поднос не в ту палату?
Молодцову сделалось дурно. За последние сутки в его больнице творилось что-то непонятное. Что это? Случайность или чей-то намеренный удар? И кому он предназначался? Молодцову? Виконтессе? А главное, что ждать дальше?
Не теряя времени, он покинул лабораторию и справился у одного из своих коллег, которого повстречал в коридоре, как самочувствие мед брата. Узнав, что тому сделали промывание и отвезли в реанимацию, он дал необходимые указания и потребовал держать его в курсе всех дел в больнице.
Затем он вошел в свой кабинет. Хопкинс сладко посапывал на диване. Подойдя к нему, Молодцов тронул коллегу за плечо. Сон у Хопкинса был чуткий. Он сразу проснулся.
- Что случилось, дружище? – глядя на Молодцова заспанными глазами, спросил он:
- Отравили…
- Виконтессу? – побледнев взвизгнул Хопкинс.
- Слава богу, с нею все в порядке. То есть я хочу сказать, что она жива.
- Говорите толком, черт бы вас побрал! – вскакивая с дивана и срывая со стула пиджак, потребовал Хопкинс.
Молодцов усадил Хопкинса на диван и шепотом, так чтобы их разговор не стал достоянием чужих ушей, рассказал то, чему был свидетелем, а так же о проделанном анализе. После услышанного рассказа у Хопкинса пропал сон. Он наскоро застигнул пиджак на все пуговицы, и держась рукой за сердце, потребовал сделать повторные анализы стакана.
- Ну, что, вы теперь скажите, коллега? – спросил Молодцов, когда анализы стакана не оставили ни каких сомнений в его правоте.
- Да. И нам что-то срочно нужно предпринять.
Хопкинс вскочил со стула и стал нервно отмерять по лаборатории шаги.
- В таком случае, я сию же минуту звоню в милицию.
- Ни в коем случае!
- Почему?
- Вы что, забыли, что принцесса Виктория находится в России инкогнито. К тому же, если узнают о ее самочувствии, пресса раздует такой скандал, что мне потом от короля и королевы не поздоровится. Вы этого хотите?
- Что же вы предлагаете?
- Пусть вас, дружище, этот вопрос больше не беспокоит. С этой минуты я полностью отвечаю не только за безопасность виконтессы, но и за безопасность всей клиники. Можете спать спокойно.

По больничному расписанию, уже час как был объявлен отбой. В палате было темно. Тишину больничных покоев нарушало ерзанье Виктора в постели. Он не спал. Случай произошедший с санитаром, не давал ему покоя.
- Эй, сосед, – еле слышно окликнул он соратника по несчастью, – ты спишь?
Принцесса Виктория, также как и Виктор, задавалась вопросом: «Кому предназначалась отрава»? Если ей, то это может обозначать только то, что она разоблачена. А если…
Она минуту хранила молчание, раздумывая отвечать ей или притворится, что спит. Наконец-то решив в разговоре хоть что-нибудь выведать у незнакомца, она откликнулась.
- Мне тоже не спиться. Не дает покоя этот бедняга, санитар. Ведь его отравили, не правда ли?
- Это так же верно, как то, что эта отрава предназначалась мне.
- Вам? – поворачиваясь на бок и стараясь разглядеть в темноте шутит ли ее сосед или говорит серьезно, воскликнула она.
- Да.
- Но почему?
- Длинная история.
- Расскажите.
Виктор был бы рад, как и Виктория повернуться на бок, но гири подвязанные к ноге, вынуждали его лежать на спине и смотреть в потолок. Он лишь изредка поворачивал в сторону соседки голову и то лишь когда обращался к ней.
- Это не только моя тайна, - нехотя отозвался он.
- Вы мне не доверяете?
- Я этого не говорил. Но в этой истории… словом вам лучше ее не знать.
- Но почему?
- Потому что вы и так слабы. Ваша голова…
Виктория задумалась. Не завел ли он этот разговор, чтобы узнать кто она? Ведь не случайно же его поселили в женской палате. Конечно будь у нее хоть немножко прав, она бы непременно потребовала объяснений: «По какому праву в ее палате находится мужчина», но воспоминания о своем заточении в проявочной рентген кабинета, мысли о побеге, вынуждали ее смирится с неизбежностью. А может он шпик какой-то? Если это так, то ее затея с побегом, не так уж и удалась, как она поначалу полагала. «Что ж, - подумала она, - попробую его разговорить», а в слух добавила: - Хотите я поклянусь, что буду свято хранить вашу тайну?
А между тем, у Виктора наступил такой момент, когда появилась необходимость высказаться. Произошедшие с ним события были слишком непохожи на обычные истории. Череда слежек и неприятностей, встреч и разлук, расследований и угроз, - все это было больше похоже на иллюзию, чем на реальность. «Возможно, - подумал он, - рассказав соседке свою историю, я смогу лучше разобраться, в ее хитросплетениях»? И Виктор от начала и до конца поведал совершенно незнакомой девушке о своих приключениях. Рассказ занял почти всю ночь. Виктория при этом не проронила ни единого слова. Она с жадностью слушала исповедь незнакомца, ни сколько не сомневаясь, что ей рассказывают правду. Зато когда Виктор закончил свое удивительное повествование, принцесса открыла для себя много интересного, а главное, что молодой человек, который находится рядом с нею, далеко к ней не равнодушен.
Все утро молодые люди спали. Они пропустили завтрак, и пробудились лишь к обеду. Теперь, когда комнату осветили лучи солнца, Виктория смогла как следует вглядеться в лицо соседа. Раньше он ее интересовал, только как сподвижник для побега из больницы, теперь же ее взгляд был изучающим и не столь критичным. И хотя в глазах Виктории сияла дружеская приветливость, все-таки она не спешила открывать Виктору своих карт.

Глава 38

Знакомство

Именины у Людмилы Таничевой, закончились для Андрея Булатова легким испугом. Но справедливости ради, следует признать, что предшествовал этому благоприятному исходу – страх. Стоило Андрею с Верой войти в гостиную, где за праздничным столом уже собрались гости, как они бурно приветствовали опоздавших. К Андрею для рукопожатия потянулись десятки рук. Он видел счастливые и веселые лица совершенно незнакомых молодых людей. Их взгляд говорил, что для них, он не только личность известная, но и которая находится с ними в дружеских отношениях. Его похлопывали по плечу, обнимали, засыпали малозначительными в таких случаях вопросами, на которые он кое-как отвечал, и чтобы не попасть в глупейшее положение, после того, как благодаря Вере: отдал дань имениннице, он поспешил поскорее напиться.
Исполнив свое намерение и тихонько пристроившись в кресле, он проспал до обеда следующего дня. Именно этим недоразумением и объясняется его отсутствие в квартире Виктора Фанфарова, тогда как последний, как мы помним, до ареста, собирался представить своего двойника Лючии.
Только на вторые сутки Андрею Булатову стало лучше. Все эти дни он находился в постели на Малой Бронной, но тревожные мысли об исчезновении его благодетеля не давали ему покоя. Чувствуя себя крайне неловко, он несколько раз порывался отрыться перед Верой, несколько раз хотел позвонить в милицию; но всякий раз мысль: что его обвинят в преступлении, заставляла его откладывать это решение до лучших времен.
«Что ж, - ворочаясь в постели думал он, - в чемодане, который я запихнул под диван есть куча денег. Используем их для поисков Виктора Фанфарова. Если мой благодетель попал в беду и если мне удастся его спасти, то их небольшая трата, вряд ли вызовет у него возмущение и протест».
Но что Андрей знал о своем двойнике? Так самую малость. Он отругал себя, что у Таничевой не воспользовался случаем: послушать о себе всякие истории, что так быстро напился; и теперь подумывал, как бы не привлекая к себе внимания, расспросить Веру о Викторе.
Ему повезло. К вечеру, когда его самочувствие окончательно пришло в норму, ему выпала честь отправится в гости к родителям Виктора Фанфарова. Это предложение, а точнее настаивание, исходило от Веры, которая появилась дома с большим тортом, упакованным в пластиковую и прозрачную коробку. Поразмыслив над предложением Веры, он дал свое согласие.
И снова Вера была за рулем. На этот раз их путешествие обошлось без аварий.
Пока они ехали к родителям Виктора, Андрей попытался представить, как выглядит родовое гнездышко сестрички. Его воображение живо нарисовало трехэтажный особняк, обнесенный высоким каменным забором, во дворе которого бегали как минимум две «собаки Баскервилей».
Как оказалось позже, родители Веры жили в двухэтажном, на восемь семей, стареньком, кирпичном строении. В доме было два подъезда и по две квартиры на каждой площадке. Поднявшись на второй этаж, Вера внезапно остановилась.
- Звони, – сказала она.
- Почему я? – спросил Андрей, не зная, в какую дверь звонить. – Пожалей хоть раз брата.
Вера позвонила в дверь под номером восемь, и Андрей, понуро опустив голову, подумал:
«Вот она – финальная часть спектакля! Дайте занавес, господа!»
В эту минуту Андрею до щемящей боли в груди захотелось вернуться к прежней жизни: к стихам, которыми он зарабатывал себе на жизнь, к путешествиям, к песням, которые пел на полустанках необъятной родины: «По лесам, по морям, нынче здесь, завтра там…», к той пьянящей атмосфере, которая вдохновляла и окрыляла его, когда он, подобно первооткрывателю, ступал на славную землю незнакомых городов. Но все это было в прошлом, а настоящее сулило ему - расправу и осмеяние.
Через секунду-другую, после щелканья замков, дверь отворилась, и на ее пороге показались седоволосые мужчина и женщина. Как только они увидели Веру и Андрея, их лица радушно заулыбались.
- Мама! Папа! Здравствуйте!
Андрей поочередно обнял отца с матерью и услышал за спиной голос Веры:
- Это бабушка с дедушкой.
- Шутка! – сконфузившись, ответил он.
Они вошли в коридор квартиры, и Андрею как и перед квартирой Людмилы Таничевой, захотелось отсюда побыстрее сбежать.

Три женщины: Вера, ее мама и бабушка – сидели в просторной комнате, посреди которой стоял накрытый стол. Покинутые мужчинами, они не спешили собирать со стола, хотя официальная часть ужина подошла к концу.
- И все же, – сказала Любовь Алексеевна, глядя в сторону кухни, – странный он какой-то. Вроде свой и в то же время…
- Он просто устал. Работа его буквально изматывает.
Вера как могла заступалась перед матерью за брата, хотя в свете последних дней так и не могла себе признаться, что он тоже ей показался необычным.
- Еще эта принцесса, – не успокаивалась Любовь Алексеевна. – Как вы могли ее сбить?
Вера ласково обняла мать за плечи, поцеловала в лоб и, улыбаясь, сказала:
- Какая же ты у нас доверчивая. Веришь всему, что скажут. Соврал он тебе.
- Зачем? – не унималась Любовь Алексеевна.
Вера пожала плечами. Она и сама не знала зачем Андрей упомянул о наезде на виконтессу. Ведь они условились родителям ничего не рассказывать.
- Так. Для красного словца.
- Да пусть врет себе на здоровье, – согласилась бабушка, – лишь бы живой был.
Уединившись на кухне, отец Веры, дедушка и Андрей, обнявшись, и сидя на табуретках пели под гитару:
«Три танкиста, три веселых друга,
Экипаж машины боевой»!..
Все трое были навеселе. Даже слишком. Сидели в майках и трусах. На столе была водка и закуска. Андрей играл на гитаре. В этот вечер его речь лилась чересчур фривольно. Так он еще не лгал никогда. Он не понимал, почему его несло. Вероятно, подобное поведение являлось следствием защиты от вторжения в его личную жизнь. Он болтал без устали. Болтал, удивляя всех, и в особенности, Веру, которая знала о нем больше остальных.
Он вдруг поведал им о своей второй жизни. Оказалось, что она полна тайн, и что в свободное от работы время, в основном, в ночные часы, он участвовал в задержании особо опасных преступников… Рассказ его был полон драматических красок, деталей, сопровождался именами, званиями, явками, и хотя стройность и последовательность его повествования не вызывала сомнений, ему все-таки не верили. Тогда он показал им два своих пулевых ранения. Семейство Фанфаровых внимательно присмотрелось к его телу и обнаружило в предплечье и на груди два маленьких шрама. Любовь Алексеевна расплакалась; успокаивать ее пришлось всем миром.
И все-таки Андрею не верили. Когда же он для большей убедительности сделал на двух стульях растяжку, его рассказ сразу приняли на ура.
- Уважаю! – наконец-то сказал дедушка. – Сразу видна наша кровь.
Дедушка поднялся и поцеловал Андрея в лоб. Затем он вышел на середину комнаты и, пытаясь раздвинуть ноги, добавил:
- Надо тоже попробовать.
- Куда тебе на старости лет? – запротестовала бабушка.
- Если получилось у внука, значит, получится и у меня.
Его на силу усадили за стол, но даже там он пытался раздвинуть ноги. Успокоился он только тогда, когда ему налили очередную чарку. Дальше было больше. Андрей уже не мог остановиться. Он зачем-то проболтался о виконтессе. Причем, слезно клялся, что сбил ее совершенно случайно. Врал о тайных встречах с высокопоставленными лицами, о Гнесинке, которую закончил заочно по классу игры на гитаре. И Вера уже не знала, когда он врет, а когда говорит правду.
В основном, вечер прошел удачно. Андрея не разоблачили и приняли за своего. Но сейчас, сидя на кухне, его опять понесло. Он прекратил играть и, уткнувшись в руку Виктора отца, в очередной раз разрыдался.
- Ну, вот, опять двадцать пять, – поглаживая его по голове, взволнованно сказал отец.
- Скажи, папа, – заливался Андрей горькими слезами, – скажи, как жить дальше? Ведь теоретически я ее сбил?
- Кого? – спросил дед.
- Корону дружественной страны!
- Теоретически да, – согласился отец, – но фактически…
Андрей не дал ему договорить.
- Значит, я преступник?
- Нет, – протестуя, сказал отец. – Ты герой! У тебя два пулевых ранения. И пусть знают наших!
Андрей заметил, как отец кому-то пригрозил кулаком.
- Не могу так больше жить, - поднимаясь сказал молодой человек. - Пойду в милицию и настучу на себя.
- Я тебе настучу, – грозно прикрикнул отец, насильно усаживая его на место. – Я тебе так сейчас по шее настучу, что мать родную не узнаешь! Лучше постучим по столу, чтобы чего доброго не затаскали по судам…
Бросив быстрый взгляд на стол, он скривился и добавил:
- Вместо того чтобы раскисать, открыл бы баночку шпрот. Закуска закончилась.
Андрей достал из выдвижного ящичка консервный нож и принялся открывать баночку со шпротами.
- Я тебе так скажу, внучек, – разливая по рюмкам водку, сказал дедушка, – а ты возьми и женись на ней.
- На ком? На Ульриховне?
- А что? Мы народ покладистый. Определим твою виконтессу на работу. Жить есть где.
- Первое время, – вступил в разговор отец, – конечно, будет тяжело. Но это только первое время…
- Особенно когда, – хихикнул дедушка, – появятся маленькие Ульрихи.
- Но мы поможем, – кивал головой отец. – Правда, батя?
- Правда. Потому что мы…
Дед запел:
«Три танкиста, три веселых друга,
Экипаж машины боевой»!..
Андрей взял гитару, и они вместе закончили песню.
Утро следующего дня, кое для кого началось с тяжелого пробуждения. Разумеется, к Вере вышесказанное утверждение никакого отношения не имело. Поднявшись с пять утра, она уже порхала на кухне, как бабочка, и, чувствуя в своем теле легкость и парение, заканчивала готовить завтрак.
Андрей еще спал безмятежным сном. Распластавшись на постели, он даже не подозревал, что его ожидает впереди. Часы, между тем, пробили шесть, и Вера появилась в его комнате.
- Витюша, пора вставать.
Сон Андрея оказался чутким. Он испуганно вскочил, уселся на кровати и стал осматриваться.
- Что? Какой Витюша? Где я? – спросонья спросил он. Заметив Веру, он с облегчением протянул: – А, это ты. Могла бы разбудить поласковей.
Он с трудом поднялся с постели и, глядя на залитое солнечными лучами окно, побрел на кухню.
- Как мы добрались домой? – приложившись к трехлитровой банке с рассолом, и ставив потом ее на стол, спросил он.
- Как обычно. На машине.
Он выглянул в окно и увидел у подъезда запыленные «Жигули».
- Ничего не помню.
Андрей говорил правду. Завравшись вконец, он накануне для полной программы еще умудрился напиться как сапожник, чего раньше с ним никогда не случалось. В машину его, мертвецки пьяного, загружали всей семьей.
- Как же ты его до квартиры дотащишь? – прощаясь с Верой, переживала Любовь Алексеевна.
- Что-нибудь придумаю, мама.
Вера села в машину, включила фары и, заведя двигатель, нырнула в ночную мглу. Андрей мирно посапывал на заднем сиденье. Чтобы не уснуть, она включила приемник, из которого полилась легкая музыка. Вере повезло. Андрей проснулся у самого дома и до квартиры добрался своими силами. И все-таки его хватило только до постели. Но и такой поступок, принимая во внимание его состояние, выглядел вполне героическим.
«Замечательный у меня брат, – думала Вера, укладывая его спать. – Не буянит, не ругается. Вот только жаль, что перебрал. А если и так. С кем не бывает? Главное, что не до поросячьего визга и не каждый день».
Покончив с завтраком, Андрей, с трудом соображая, стоял в коридоре и, как примерный ребенок, слушал наставления сестры.
- Зайди, – со всей серьезностью говорила она брату, – в ближайший цветочный магазин и купи самый красивый букет цветов. Затем загляни в больницу к своей виконтессе и справься о ее здоровье. Ты все понял?
- Да.
- Повтори, что нужно сделать?
- Зайти к виконтессе и взять у нее цветы.
- Шагай, горе ты мое луковое!
Уже выходя за порог квартиры, Андрей повернув к Вере голову, откровенно признался:
- А у тебя потрясающие родители!
- У тебя тоже. Шагай, шагай.
И он шагнул. Шагнул из подъезда прямо на залитую солнечным светом улицу, где ему хотелось побыстрее отыскать цветочный магазин.

Глава 39

Чрезвычайное положение


В это погожее утро Андрей Булатов шел по городу и думал о виконтессе, о предстоящей с нею встрече и о том, что готовила ему судьба. Будучи представ перед родителями Виктора не в самом лучше свете, он при этом не потерял бодрости духа, как и ни поник головой, столкнувшись с событиями, которые ему приготовили неприятности. А случилось следующее:
Вот уже второй день как клиника «Молодцова», в которую доставили виконтессу, находилась на засекреченном положении. Подобный шаг был предпринят во избежание утечки информации. В кратчайшие сроки были предприняты все мыслимые и немыслимые меры предосторожности. перво-наперво больницу огородили от внешнего мира глухим занавесом, во-вторых, у всего персонала взяли негласное обещание о сохранении тайны, в-третьих, войти и выйти отсюда без специального предписания Молодцова можно было разве что по случаю серьезной необходимости.
И, наконец, в-четвертых, вокруг самой клиники работала охрана посольства Швеции. Она использовала по всему периметру полутораметрового забора не менее десяти машин. Конечно, после переполоха, в котором виноваты были два оболваненных охранника, машин могло быть и больше. Но чтобы не привлекать внимания журналистов и наружки, их оставили столько, сколько посчитали нужным. В этом не было ничего удивительного. Просто ни у кого не вызывало сомнения, что крепко сбитые, рослые парни из охраны оправдают высокое, возложенное на них доверие и докажут, что они вправе носить звание профессионалов своего дела.
С первых же минут поставленной задачи ребята напичкали свои машины всевозможной электронной аппаратурой и проникнуть на охраняемую ими территорию уже не представлялось возможным.
В больнице по-прежнему дежурил Ульрих Хопкинс. Он практически не отходил от виконтессы. И ели все же ему случалось отлучаться, то только исключительно, чтобы пропустить в кабинете главврача очередную чашечку кофе. За эти трое суток они оба были измочалены до предела. Сидя в кабинете главврача и потягивая горький напиток, они говорили об одном и том же и в то же время о разном. В частности, каждый думал о своем. Что же касается общих вопросов, то тут они были едины.
- Бедная, бедная девочка! – причитал Ульрих Хопкинс. - Вы даже не представляете, коллега, в каком дурацком положении я нахожусь. Ведь ее родители до сих пор ни о чем не догадываются.
- Не отчаивайтесь, дружище, – успокаивал его главврач. – Не все еще потеряно. Вот поправится ее самочувствие, тогда можно будет еще раз попытаться поставить правильный диагноз. К тому же, не забывайте, что у нас отличное оборудование… отличный медперсонал! Мы будем бороться за ее выздоровление! Ну, а если что и случится…
- Не говорите мне этого жуткого слова «если»! Дай бог, чтобы все обошлось! А пока наберемся терпения и будем ждать! Хотя признаюсь, скрыть от них тайну будет очень и очень трудно!
Андрей Булатов о переменах произошедших в клинике ничего не знал. Купив магазине пышный букет алых роз, он, чувствуя дыхание природы, спешил на встречу со своей любимой.
У центральных ворот Андрея остановила охрана. Ему указали на большую вывеску с кривыми печатными буквами. Вывеска гласила: «Посещение больных родственниками и знакомыми временно прекращено». Под объявлением стояла большая подпись администрации больницы. Вид внушительного плаката, подле которого стоял воинственного вида сторож, многих недоумевающих посетителей заставил вернуться восвояси.
Однако подобное бумагомарание и хлыщ с цигаркой в зубах для Андрея были пустым местом. Вот уже два дня как для него вообще не существовало преград. Андрей подошел к сторожу и спросил:
- А что, дружище, надолго санитарный час затянется?
- Насколько нужно, настолько и затянется. Посторонним знать не велено, – заученно ответил сторож.
По недовольному голосу сторожа Андрей понял, что с ним разговаривать не о чем. Для начала он решил изменить тактику и пошел на маленькую хитрость. Сделать это оказалось совсем нетрудно. Тем более, что расположенный по соседству спальный массив способствовал безграничным возможностям для подобного предприятия.
Все, что потребовалось Андрею, так этот название улицы и номер девяти этажного дома, возле которого он уже стоял. Андрей без особого труда отыскал телефон-автомат и позвонил в больницу. Ему ответила диспетчер:
- Диспетчер клиники Молодцова слушает вас.
Андрей, не жалея красок, мастерски, не хуже драматического актера, пересказал придуманную заранее историю о мнимом больном и, затаив дыхание, стал дожидаться ответа. Его повествование было столь печально, что диспетчер ни на минуту не усомнилась в правдивости произнесенных слов. Девушка сочувственно вздохнула и, спросив адрес, сразу получила на него исчерпывающий ответ.
- Скорая» уже на подходе. Ждите, – сказала она и повесила трубку.
По предположению Андрея, карета «скорой помощи» должна была появиться не раньше двух-трех минут. Времени было вполне достаточно, чтобы добраться до подъезда, в котором Андрей назвал первую, пришедшую на ум квартиру.
Пройдя вдоль длинного дома, он прошел мимо товарки, которая стояла у алюминиевых бидонов и голосила на весь окрест: «Кому сметану? Кому молоко? Мо-ло-ко»! Затем он прошел мимо голосивших и играющих в «классики» детишек и исчез в нужном подъезде.
В темном, незнакомом помещении было неуютно. Постоянно мяукало, тявкало, хлопало дверьми, и было слышно, как неприветливо завывает ветер. Постояв на первом этаже четыре минуты, которые показались Андрею вечностью, он наконец-то услышал звук подъехавшей машины.
Теперь он нисколько не сомневался, что увидится с виконтессой, что она по-прежнему находится в клинике «Молодцова», чему ярким подтверждением была многочисленная охрана. Единственное, о чем не мог знать Андрей, так это то, что девушки поменялись ролями.
В полном неведении также оставались главврач, медперсонал и, что совсем непростительно, личный врач королевской семьи Ульрих Хопкинс.
А между тем, недоразумение, произошедшее накануне по вине амазонки, легко объяснялось. Девушки были похожи друг на друга, так же, как и наши герои – Виктор и Андрей. Незнакомку, которую обхаживал Ульрих Хопкинс, звали Анастасия Кароян. Она накануне прилетела из Парижа.
Таможенная анкета хранила о ней весьма скудные сведения. Попробуем ее с некоторыми дополнениями огласить. Вот она. В Россию приехала впервые, хотя мечтала попасть сюда с детства. С Россией, как ей кажется, ее очень многое связывает. Что именно, ответить затрудняется. Владеет четырьмя языками: русским, английским, шведским. Друзей и знакомых у нее в России нет, но этот пробел она надеется исправить. Цель приезда – деловая поездка. Незамужняя. В отеле «Россия» на ее имя забронирован номер. Виза открыта на полгода. Оружия, наркотиков, запрещенной валюты, как ровно и контрабандного товара, не имеет.
Москва встретила Анастасию со свойственным ей радушием и традиционным гостеприимством.
Когда девушка вышла из аэропорта, таксисты, глядя на ее стройную фигурку, легкую походку, не скрывая своего восхищения, молодцевато втягивали животы, по-щегольски покручивали усы, закатывали глаза, напрочь позабыв о своих пассажирах.
На вид девушке было двадцать лет. Ее белокурые волосы прядями спадали на алебастровые округлые плечи. Безмятежный взгляд голубых глаз на симпатичном лице покорял своей глубиной. Изящные тонкие руки приобрели те чарующие формы, какие появляются у юных особ, когда они перестают быть детьми.
Повезло вихрастому пареньку.
Он помог Анастасии погрузить ее багаж, состоящий из одной дорожной сумки, посадил в машину, завел двигатель, и они тронулись в путь.
Осматривая из окна машины незнакомый город, Анастасия поражалась масштабности площадей и проспектов, обилию зеленеющих и ухоженных парков, деловитости и размеренности горожан. Непривычность и своеобразие архитектурных сооружений, явно отличающихся от патриархальной Европы, напомнили девушке, что она въехала в белокаменную столицу.
Такси высадило ее у отеля «Россия». К машине подбежал швейцар. Он напялил на себя дежурную улыбку, любезно открыл дверцу и поприветствовал гостью, дежурными фразами на разных языках.
Анастасия поздоровалась с ним на чистом русском языке, чем привела хвастунишку в глубочайшее замешательство. Он заметно сконфузился, но, не растратив своих профессиональных качеств, спохватился и взял багажную сумку.
После необходимых формальностей, которые обычно нас сопровождают при заселении в гостиницу, метрдотель выдал девушке ключи от номера. Едва коридорный занес в номер сумку, едва получил чаевые и исчез, Анастасия сразу же сменила пыльный костюм на удобные джинсы и цветастую рубашку.
Девушке не терпелось поскорее осмотреть город. Невзирая на усталость, которая буквально валила ее с ног, Анастасия уже через пол часа покинула номер.
Вот уже четыре часа, как она гуляла по Москве. Она бродила по тихим улочкам и скверам, по Краснопресненской набережной, заглянула во множество магазинов и лавок, и ей казалось, а может, ей это только снилось, что она уже здесь была, что она дышала воздухом набережной Москвы, слышала звон колоколов Спасо-Преображенского собора, приглашающего прихожан на литургию, что бой курантов стольного града тоже на удивление ей знаком, и от этих мыслей на душе у нее стало спокойно и светло.
Заканчивая прогулку, она прошла пешком еще несколько кварталов и уже подходила к отелю «Россия», в котором остановилась, как вдруг почувствовала сильное головокружение. Та усталость и чрезмерное напряжение, которыми она прежде так безответственно пренебрегала, теперь отразились на ее самочувствии самым неприятным образом. Благо рядом с нею оказался расторопный прохожий. Заметив как девушка побледнела, как у нее подкосились ноги, он успел подхватить ее на руки прежде, чем она упала на землю. Ее перенесли в тень, под крону развесистого каштана. Вокруг Анастасии образовалась плотная толпа зевак, в которой каждый из присутствующих старался дать дельный совет. В едином порыве толпа заголосила. Тут же появилась вода и таблетки.
- Что ты ей дал, Кузя? – спросила крашеная женщина своего мужа.
- Валидол. А вдруг она сердечница.
- Какой валидол!.. Я тебе в пиджак положила сильнодействующее снотворное… Что ты наделал?
Пока в толпе шли споры и ставились диагнозы, пока каждый старался отстоять свою точку зрения, из общей массы сочувствующих людей отделилась сухонькая старушка. Она выбежала на проезжую часть дороги и. Рискую собственной жизнью, остановила достаточно стремительно движущийся поток машин. Она едва не создала аварийную ситуацию. Визг тормозов, а также гудение клаксонов, сразу отрезвили толпу. Признав за старушкой правильность решения (жизненный опыт взял верх), Анастасию перенесли в одну из машин, которая и доставила девушку в больницу.
Дальше, как нам известно, произошли необратимые последствия. Вместо того, чтобы оказать пострадавшей посильную помощь и отпустить с богом домой, ее приняли в больнице «Молодцова» за виконтессу Викторию и стали трепетно опекать.
Что же касается настоящей виконтессы, то она была жива здорова и находилась в соседней палате рядом с Виктором Фанфаровым. Ее, на первый взгляд, неадекватное поведение объяснялось внутренним протестом, душевным порывом, к которому порой прибегают юные особы, когда желают отстоять свою независимость. Когда их будущность видится им в неприятном, унылом свете, когда несправедливое вторжение в их личную жизнь приносит им боль и страдания.
Словом, она жила мыслью о свободе. Однако здесь было одно препятствие. Охрана не давала ей спуску. И эти рамки, в которых ее удерживали, были для нее совершенно нестерпимы. Ей казалось, что при таких условиях она похожа на птичку в золоченой клетке, и потому была готова рискнуть своей репутацией и ждала удобного случая, чтобы выбраться из тисков, ограничивающих ее передвижения и интересы.
И такой случай произошел.
Находясь в одной из комнат резиденции, она лежала на диване и по настоящему скучала. Она смотрела вечерние новости, которые транслировало центральное телевидение. Как вдруг оператор снимавший репортаж на улицах города, выхватил из толпы молодую девушку, которой по видимому стало дурно. Но не самочувствие девушки взволновало виконтессу, а ее лицо. Незнакомка, как две капли была похожа на виконтессу Викторию. Между тем, видео новости сопровождались комментарием оператора, который предположил, что девушку доставят в клинику «Молодцова».
Раскрыв справочник, который лежал у нее под рукой, принцесса быстро узнала адрес больницы. Выразив двум охранникам свой каприз: желанием прокатится верхом на лошади, принцесса уже через пол часа была на месте. И как мы помним по началу все шло благополучно. Виктория легко попала в больницу, без труда обменялась местами с незнакомкой, и уже после, когда услышала голос Хопкинса, поняла что будет разоблачена.
На помощь пришел Мындриков. Чтобы избежать скандала, он запер ее в проявочной рентген кабинета. Но даже такой вариант ее вполне устраивал. Ее также устраивала забинтованная голова, в которой открытыми оставались глаза и рот. Такой маскарад, как она полагала, имел свои преимущества. Во-первых, ее вряд ли кто узнает, а во-вторых, думала она накануне, с приходом утра ей никто не помешает выбраться на свободу.
И вот наступило утро, но она так и не сумела покинуть кабинет. Лишь на третьи сутки, она оказалась в палате. Но как оттуда сбежать?
Первой такой помехой на пути к ее свободе был все тот же Ульрих Хопкинс. Уже собираясь покинуть палату, принцесса Виктория неожиданно для себя услышала в коридоре его голос. Еще бы чуть-чуть, и она столкнулась бы с ним нос к носу. Она приоткрыла немного дверь и, выглянув в коридор, увидела, помимо Хопкинса, несколько человек из личной охраны. Они стояли буквально в шаге от нее. «Неужели я разоблачена?» Охватившая ее паника с каждым мгновением нарастала. Виктория не знала, куда спрятаться. Однако по мере того, что ей удалось услышать, восстанавливалось ее спокойствие. Из разговора Хопкинса с седовласым старичком в белом халате она поняла, что опасность ей не грозит. Разговор между ними шел о незнакомке, которую они приняли вместо нее. Виктория быстро нашла объяснение этому недоразумению и посчитала появление в клинике Хопкинса именно этой необходимостью.
И все тот же дух свободы, которым она во что бы то ни стало хотела надышаться, не давал ей покоя! Не теряя ни одной минуты, она принялась разрабатывать план побега.
Она подошла к окну и выглянула на улицу. Прыгать со второго этажа было отнюдь небезопасно. Окно выходило в маленький и ухоженный парк. Сразу под окном виднелась клумба с цветами. Но даже это обнадеживающее обстоятельство не могло гарантировать виконтессе мягкое приземление. Перспектива проваляться со сломанной или вывихнутой ногой принцессу совершенно не устраивала.
Виктория задумалась и с грустью посмотрела на соседа. Распластавшись на постели, Фанфаров спал.
После некоторых раздумий Виктория решила покинуть палату при помощи связанных простыней. Однако было одно «но». Ей показалось, что двух простыней может не хватить. «Что ж, – подумала она, – тогда остальные придется позаимствовать у соседа».
Побег Виктория назначила ближе к полуночи. К этому времени, думала она, Ульрих Хопкинс уберется из клиники. Придя к таким мыслям, Виктория успокоилась, вернулась к своей койке и легла. Долго пролежать ей не удалось. Она вдруг вспомнила о своей одежде. Не покинет же она клинику в казенных вещичках! Чем больше она об этом думала, тем чаще приходила к мысли, что без сообщника ей не обойтись.
В помощники она выбрала соседа. Человек, претерпевший боль и страдания вне сомнения придет на помощь ближнему! Виктория не сомневалась, что калека окажется человеком, полным достоинств, чести, благородства, и, обладая такими качествами, в чем она уже убедилась, посчитает за счастье оказать даме маленькую услугу. Одну он уже ей оказал. Оставалось дождаться, пока он проснется. Помимо просьбы, у виконтессы к своему спасителю был еще сугубо личный вопрос. Ей хотелось узнать искренни ли его к ней чувства.

У Андрея Булатова затекли ноги. Как вы помните, мы его оставили в темном подъезде с букетом цветов. Как раз в тот самый момент, когда он услышал звук подъехавшей «скорой помощи». Из машины вышли два врача и поспешили в подъезд. Андрей дождался, пока они сядут в лифт, и, как только двери закрылись, вышел на улицу. Он подошел к машине и с серьезным видом обратился к водителю:
- Вас просили подняться наверх.
- Что? – растерянно спросил водитель. Похоже, его мысли были где-то далеко, и он не сразу понял, что от него требуется.
- Ну, эти двое… в белых халатах. Они попросили вас подняться на девятый этаж. Им без вашей помощи никак не обойтись.
- А-а, – наконец-то смекнув, что к чему, сказал водитель. – Это мы сию минуту. Уже бегу.
Водитель поспешно выскочил из машины и исчез в подъезде. Андрей заглянул в машину. Ключи оказались в замке зажигания. Он сел за руль и положил рядом с сбой цветы. На крыше кареты «скорой помощи» зажглась сине-белая мигалка, и машина плавно тронулась с места. Похитить машину оказалось достаточно несложно. Гораздо труднее, думал Андрей, будет попасть на территорию клиники.
Но к своему удивлению, когда он подъехал к воротам, ему не стали чинить препятствий. Дежуривший сторож любезно распахнул их и вытянулся во фрунт. Он не признал в водителе самозванца, и машина беспрепятственно покатила к парадному входу.


Глава 40

Заговор


Анастасия Кароян, которую обхаживал Ульрих Хопкинс, только что проснулась. Чувствовала она себя нормально, но сонливость еще не отпускала ее из своих объятий. Девушка открыла глаза, и та обстановка, что ее окружала, привела ее в неописуемое недоумение.
«Неужели в отеле «Россия» такие аскетические номера? – подумала она. – Да нет же… Я помню, там было все честь по чести»!
Она восстановила в памяти события последних дней, с того самого момента, когда вылетела из Парижа; за тем была дозаправка в Германии. Она припомнила, как прилетела в Москву, как прогуливалась по улицам города, но на этом ее воспоминания обрывались. Сколько она ни пыталась, ей никак не удавалось взять в толк, где она находится. Окинув взглядом белые стены, потолок, она заметила у окна молоденькую шатенку в белом халате, которая поливала цветы.
- Э-эй, – позвала ее Анастасия ослабевшим голосом.
Шатенка обернулась на звук и увидела пробудившуюся больную. Она мило улыбнулась ей и сделала глубокий реверанс. Затем таинственно приложила указательный палец к губам и поспешила к кровати больной.
- Тс-с… Нам запрещено с вами разговаривать, – сказала она шепотом. – Если кто-то услышит, нам здорово достанется.
- Почему?
- Лучше не спрашивайте, ваше высочество.
- Ваше вы-вы-со-сочество, вы сказали?
У Анастасии Кароян неожиданно обнаружилось заикание.
– Да, да. Можете не сомневаться. Вы настоящая принцесса! Это Ульрих Хопкинс подтвердил.
Анастасия была обескуражена. Она не знала, как себя вести, что делать. То ли протестовать, то ли требовать объяснений. Подобное заявление не укладывалось в ее юной головке.
- Какой Ульрих Хопкинс!
- Он ваш лечащий врач.
- Так я что, в больнице?
- Ну, конечно. А я о чем вам толкую.
- Как же я сюда попала?
Шатенка еще сильнее понизила голос и теперь была похожа на заговорщицу.
- Судя по рентген-снимку, у вас был ушиб головы. Вы, конечно, можете этого не помнить, но Ульрих Хопкинс рассказывал, что вы упали с лошади.
Шатенка пристально посмотрела на больную и, что называется, задала вопрос «на засыпку».
- Вы помните, как отправились верхом на прогулку?
- Нет, не помню.
- Ну, вот!
Шатенка слегка смутилась и пояснила:
- Я, конечно, не врач, только медсестра… Но в медицине такой случай называю амнезией. То есть потеря памяти. Это, на мой взгляд, лучшим образом объясняет вашу забывчивость.
Анастасия Кароян серьезно задумалась.
«Чертовщина какая-то! Что она несет? Какая амнезия? Какая из меня принцесса? Бред какой-то. Я прекрасно знаю, кто я и что я!.. Ладно. Сделаем так. Внесем в пробелы недостающие детали и, как киношники, сделаем склейку».
- Тогда скажите, как я сюда попала? – спросила она.
- Вас привез один молодой человек.
- Он красив? – почему-то спросила Анастасия и увидела, как медсестра улыбнулась. – Чему вы улыбаетесь?
- Я радуюсь за вас, ваше высочество! Раз вы интересуетесь молодым человеком, значит, ваши дела идут на поправку!
- Вы мне так и не ответили.
В разговор Анастасии и медсестры вторглось постороннее лицо. Как раз в тот самый момент, когда медсестра уже собиралась во всех красках описать молодого человека, дверь открылась, и в палату заглянул Андрей Булатов.
- Одну минутку, ваше высочество. Я сейчас.
Медсестра поспешно выпорхнула в коридор.
- Как вы сюда попали? – испуганно спросила она. – Здесь же полно охраны!
- Долгая история, – отмахнулся Андрей. – Лучше скажите, как она? Я бы хотел ее навестить.
Медсестра взглянула на цветы.
- Это ей?
- Да, смутился Андрей.
- Давайте и ждите здесь.
Она взяла у Андрея букет и исчезла в палате, закрыв за собою плотно дверь.
- Это он принес? – не скрывая восторга, спросила Анастасия.
- Да.
- Я хочу его увидеть.
«Вот он, счастливый случай, который сумеет все разъяснить!» – подумала она.
Медсестра поставила цветы в вазу, которая стояла на тумбочке у изголовья койки и сделала очередной глубокий реверанс. Она кокетливо улыбнулась, но выполнять просьбу не торопилась. Пускать в палату молодого человека было небезопасно. Будь они где-нибудь в другом месте, то любая прихоть виконтессы была бы уже исполнена. Но здесь нужно было соблюдать осторожность. В любую минуту в палату могли войти. А это могло грозить медсестре моментальным увольнением.
- Что же вы медлите?
- Я кое-что придумала, ваше высочество.
Медсестра сняла со стены большое зеркало и открыла дверь. Установить зеркало под нужным углом, так, чтобы принцесса могла увидеть молодого человека, было не так-то просто. Продолжая держать его двумя руками, медсестра пыталась найти оптимальный вариант.
- Ну, как? – спросил она. – Так видно?
- Чуть-чуть выше… Вот так хорошо!
Анастасия пока что видела молодого человека со спины. Андрея привлек какой-то шум со стороны улицы, и, если бы не медсестра, которая его окликнула, он так бы и остался стоять.
- Пс-пс! – позвала она его.
Андрей повернулся и с удивлением уставился на медсестру, которая держала в руках зеркало. Он не сразу сообразил, что на него смотрят. А тем временем, Анастасия смогла как следует разглядеть молодого человека. В нем было что-то такое, что притягивало ее взгляд. Она это почувствовала, когда ровное дыхание сменилось на трепетное и когда румянец обжег щеки. Она поймала себя на мысли, что готова смотреть на молодого человека всю жизнь. Возможно, такой приходил к ней в сновидениях, когда она в грезах представляла себе суженого. Перед ее глазами мелькнули бесчисленные записки дневников, к которые она заносила свои тайные мысли. Эти частички ее души вырывались из самых потаенных глубин ее сердца и ложились на белые листы дневников в виде ровных и аккуратных строчек, которые она обрамляла вырезанными из журналов цветами.
Все эти девичьи, чистые и в какой-то степени наивные порывы складывались по крупицам в заветном хранилище и так же, как художник мазок за мазком создает будущее свое творение, вырисовывались в определенный образ своего воздыхателя. И с каждым разом этот образ становился все ярче и отчетливее, пока не обретал почти осязаемые свойства. Где-то на уровне подсознания, как вода питает плодородную землю, чтобы дать обильный урожай благородной культуре, воображение, как скульптор, лепило этот милый и неповторимый, близкий ее сердцу образ. Но, как правило, по мере взросления дневники забывают, складывают их в аккуратные стопки и перевязывают атласной лентой. Большой и яркий бант, украшавший перевязь дневников, говорит о трепетном отношении хозяина к этим бесценным сокровищам. Их прячут от посторонних глаз куда-нибудь в чулан, в стол, на чердак. Но время от времени к ним возвращаются. И когда это случается, цветная кинолента, галерея картин, калейдоскоп пережитых мгновений, как упоительный прилив, накатывает на милые создания, чтобы воскресить и освежить в памяти те любимые, дорогие черты, которые она повсюду ищет, но пока отыскать не может.
С появлением молодого человека душевный мир Анастасии обрел покой и радость! Если бы не звук хлопнувшей в коридоре двери, который спугнул Андрея, она смотрела бы на него, не переставая. Медсестра тоже услышала звук. Она испуганно бросилась к торчавшему в стене гвоздику и повесила зеркало на прежнее место.
- Извините, ваше высочество, но сюда идут.
В палату вошли главврач Молодцов и Ульрих Хопкинс. Медсестра, как ни в чем не бывало, вернулась к окну и продолжила поливку цветов. Молодцов посмотрел на виконтессу и чуть не подпрыгнул от счастья.
- Смотрите, коллега. Смотрите. Она улыбается!
Хопкинс заворожено посмотрел на счастливое лицо виконтессы. В это трудно было поверить, но она улыбалась, как улыбается абсолютно здоровый человек. Было от чего прослезиться. Как врач с приличным стажем, Хопкинс знал, что после травмы, которую он увидел на рентген снимке, оправляются нескоро. А тут такое дело. Совершенно здорова! Фантастика!
Он придвинул к себе табурет и сел у изголовья кровати.
- Чему вы улыбаетесь, ваше высочество? – спросил он.
- Так… – глядя на незнакомого человека, ответила Анастасия. – Прекрасному утру! Цветам! Солнцу!
Она даже не обратила внимания на титул, которым ее наделили, ибо все время думала о молодом человеке.
Хопкинс повернул голову к Молодцову и просиял.
- Что тут скажешь. Дитя, да и только! Потрясающе!
Он почувствовал, как с его плеч свалилась гора, и удовлетворенно потер руки. Необходимо было провести осмотр виконтессы. Возможно, он ошибался. Возможно, те страхи, которые его одолевали, были всего лишь плодом его разыгравшегося воображения. Здоровье виконтессы нисколько не ухудшилось. И в этом он сейчас сам убедился.
- Вы меня узнаете, выше высочество? Я ваш лечащий врач.
- Нет, – пожимая плечами, добродушно сказала Анастасия.
- Как?! – вскочил с табурета врач. – Я Ульрих Хопкинс!
- Сожалею, но я вас впервые вижу.
Лицо Хопкинса омрачилось какой-то догадкой. Он посмотрел на Молодцова и, перехватив его взгляд, прочел то же самое.
- Можно вас, коллега, на два слова?
Хопкинс попросил у Анастасии прощения и вышел вслед за главврачом. Когда они в коридоре остались с глазу на глаз и заперли плотно дверь, главврач сказал:
- Вы можете со мною не соглашаться, но, как бы нам ни хотелось, следует признать, что мы имеем дело с амнезией.
- Да я и сам вижу. Надеюсь, потеря памяти частична.
- Я тоже.
- А теперь, прежде чем ставить окончательный диагноз, давайте завершим осмотр виконтессы.
Они снова открыли дверь и вошли в палату.
Конечно, Анастасия могла во всем признаться. Сказать, что она никакая не принцесса, что ее появление в больнице ни коим образом не связано с падением с лошади, что это всего лишь забавное недоразумение, что она только похожа на ту, которую в ней хотят видеть. Могла!.. Могла, но не сказала.
Молодой влюбленной девушке казалось, что этот сама судьба преподносит ей счастливый случай! И от таких мыслей она приходила в неописуемый восторг. Благодаря этой истории, она сможет познакомиться с замечательным молодым человеком!
Она прекрасно понимала, что рано или поздно будет разоблачена, и ее обман выплывет наружу. Но это будет потом. А сейчас она полагала, что ситуация, в которой ей довелось оказаться, только украсит ее роман, наполнив его незабываемыми и увлекательными приключениями.
Ничего не подозревая, врачи по-прежнему ее принимали за виконтессу Викторию, окружая заботой и вниманием, а Анастасия не торопилась им открыться.
- Позвольте, ваше высочество, я осмотрю вашу голову, – сказал Хопкинс, присаживаясь на табурет.
Анастасия кивнула, разглядывая нового знакомого. После продолжительного осмотра Хопкинс поводил перед лицом Анастасии маленьким молоточком и, окончательно успокоившись, поднялся.
- Хорошо, – сказал он. – Думаю, завтра, ваше высочество, мы сможем вас перевезти в резиденцию. А пока отдыхайте и набирайтесь сил.
Врачи вышли в коридор. Они прошли мимо уборщицы, которая мыла пол, и исчезли в кабинете Молодцова.
- Поразительно! – сказал Хопкинс, садясь в кресло. – Но у нее не то что ссадины, даже маломальского следа нет от полученной травмы. Для меня это необъяснимо! Возможно, пример будет не самый удачный, но на виконтессе зажило все, как на собаке!.. Если вы, коллега, н возражаете, то мы сегодня сделаем повторный рентген-снимок.
- Согласен. А пока давайте продолжим партию в шахматы.
Как только врачи покинули палату, Анастасия, потеряв всякое терпение, села на кровати.
- Как вас зовут? – обратилась она к медсестре.
- Нина.
- Умоляю вас, Ниночка, посмотрите, не ушел ли он.
- С превеликим удовольствием.
Медсестра вышла в коридор, но увидела только уборщицу, и то – со спины. Та, согнувшись в три погибели, усердно мыла пол. На уборщице были странного вида мужские башмаки и носки, надетые на голые ноги.
- Эй, где вы? – еле слышно позвала Нина. – Вы что, ушли?
Уборщица повернулась, и Нина признала в ней молодого человека.
- Это вы?
Андрей приставил швабру к стене и стянул с себя белый халат.
- Извините, но у меня не было другого выхода.
Он расправил закатанные до колен брюки и подошел к медсестре.
- Ну, как ее самочувствие? Она в сознании? Цветы видела?
Андрей говорил взволнованно и быстро, не отрывая взгляда от медсестры. Он смотрел на нее так, как смотрят, желая прочесть правду.
- Поймите, мне необходимо знать. Это очень важно.
Нина остановила Андрея жестом руки.
- Вы слишком много желаете знать.
- Как многое? – вспылил Андрей.
- Ну, хорошо, хорошо. Оставьте мне свой номер телефона, и, когда ей станет значительно лучше, я вам обязательно позвоню. А теперь уходите. Из-за вас могут возникнуть неприятности. Вы же не желаете, чтобы виконтессе влетело по первое число?
- Нет.
- Вот и отлично.
Андрей дал медсестре одну из визиток, оставленных Виктором Фанфаровым, и покинул больницу.
Медсестра вернулась в палату.
- Вы его видели? – оживилась Анастасия.
- К сожалению, когда я вышла, его уже там не было.
Медсестра заметила, как опечалилось лицо пациентки, как она кинула голову на подушку, и, чтобы ее как-то приободрить, сказала:
- Не волнуйтесь, ваше высочество. Я обязательно достану его номер телефона.
- Вы это действительно сделаете? – приподнявшись, спросила Анастасия.
- Действительно. Только дайте слово, что хорошенько выспитесь. В сегодня чересчур взволнованны.
- Даю, – опускаясь на подушку, сказала Анастасия.
Телефон, который обещала достать Нина, был для Анастасии дороже золота. Он был для нее ключом. Ключом в новый мир! В мир любви! В Страну, которая открывала перед Анастасией неизведанные прежде горизонты!
Что же касается медсестры, то она порадовалась за виконтессу и попросила разрешения выйти. Она не хотела докучать пациентке своей персоной, особенно в эти минуты, когда виконтессу переполняли нахлынувшие чувства. Как-никак, а она была на работе: оставаясь по-прежнему медсестрой и, как медсестра, знала, что больной необходим покой. Только этими соображениями она руководствовалась, когда отправила молодого человека домой и когда солгала виконтессе. И хотя так же, как и принцесса, ходила в девицах, о зависти или о какой обиде не могло быть и речи.
Впрочем, было одно «но». И над этим Нине предстояло как следует поломать голову. А дело было в том, что Нине показалось: будто Андрей прежде попадался ей на глаза. И Нина вспомнила.
Но давайте изложим все по порядку.
Продолжение следует.

Оценить произведение и написать рецензию может только зарегистрированный пользователь

Нажмите сюда, чтобы войти в систему.
После авторизации Вы будете автоматически возвращены на данную страницу.
Если Вы находите это произведение противоречащим правилам нашего сайта, пожалуйста, сообщите об этом администрации
Ваши данные останутся анонимными. Спасибо за сотрудничество!



Меню автора
Логин: 
Пароль: 
Запомнить пароль
Забыли пароль?
Регистрация
Авторы
Авторы online:
В данный момент на сайте нет никого из зарегистрированных авторов

Новые авторы:
· stgleb · istina · Isaew · DarjaDarja · AndreiVorsin · KnYaZ · Sonya19 · Entei · delifin · ghet
Статистика
Всего авторов:
Активных авторов:
Произведений:
Рецензий: